Читаем Отпуск полностью

– … недовольство народа против правительства, против налогов, против чиновников и богачей растет со дня на день. Чтобы это недовольство поджечь, нужна только искра. Если правительство станет освобождать, у правительства получится пакость. Эта пакость будет готовая искра. Искра разожжет бунт. Будет грязь, будут пьяные мужики с дубьем, будет резня. Мы должны быть готовы организовать и возглавить.

Другой кричал в последней мере азарта, срываясь, хрипя:

– Ничего не будет, ни мужиков, ни дубья. Плохая свобода все-таки лучше самого хорошего рабства. Будьте покойны, уж это-то наш сиволапый сумеет понять!

– … и придет серьезное время. В 1830 году буря прошумела только по западным немцам. В 1848-м она захватила Вену, Берлин. Если судить по этим событиям, то надо думать, что в следующий раз буря захватит Петербург и Москву.

Писемский перечил с грубой насмешкой:

– Э, батенька, и по Европам рыцари-то превратились давно в торгашей, и по Европам биржами сменились арены. И уж если вам так надобно думать, так подумайте лучше о том, что Европа уже захватывает Петербург и Москву своей жаждой комфорта, азартом приобретательства, насилием алчности, воровством. Чичиков, а не Робеспьер стал героем нашего времени. Да и вы, сударь мой, всё кипятитесь с «Мертвыми душами»…

Он только слегка припомнил тот отпуск, а им уже овладела тоска. Он подумал, не поехать ли лучше на Волгу. Для чего ему в самом деле Европа?.. Родной-то воздух… родные-то берега…

– … для нас, людей нынешнего века, слава, любовь, мировые идеи, бессмертие, всё это ничто перед одной идеей комфорта! Всё это в пустых наших душах случайное, лишнее. Один комфорт стоит впереди на нашем пути со своей неизмеримо притягательной силой. К нему одному направляем мы наши усилия. Это наш идол, в жертву ему приносится всё дорогое душе, хотя бы для этого пришлось оторвать самую близкую часть нашего сердца, разорвать артерию главную, кровью всей изойти, но только где-нибудь близенько, на самой подножке золотого тельца. Для комфорта трудятся до чахотки. Для комфорта десятки лет изгибаются, кланяются, торгуют собой. Для комфорта кидают семейство и родину, едут вкруг света, тонут в пучинах, дохнут от голода в диких степях. Для комфорта чистым и нечистым путем жаждут чужого наследства. Для комфорта взятки берут и совершают, наконец, преступления…

Иван Александрович ненавидел золотого тельца, но мог бы сказать кое-что и в защиту комфорта, без которого человеку не следует жить, если не желает попасть в дикари, дикари как раз без комфорта живут, прямо на голой земле, он убедился на кафрах, которых во время плавания пожелал посетить, и многое мог бы о них рассказать в защиту комфорта, но спохватился и оборвал свою мысль.

А родные места он не видел давно. В последний раз на возвратном пути из кругосветного плаванья. Встреча приключилась зимой. Волга была скована льдом, закутана в толстое снежное покрывало и казалась бескрайней, как море.

Дорога легла наискось, от левого берега к правому. Он тронул усталого ямщика за плечо. Кибитка остановилась. С трепетным чувством выбрался он из не1ё на мороз.

Он воротился после тысяч дорог… да, воротился…

Волга молчала под снегом. Под снегом она походила на все реки мира, которые он перевидал и пересек по пути.

Только на правом крутом берегу, на самой вершине Венца, стоял дом, показавшийся серым на ослепительно-белом снегу.

В том доме когда-то жил Карамзин.

Ни мать, ни сестер, ни брата вспомнил он в ту минуту. Он вспомнил Карамзина. С этим именем в его памяти связались родные места. Без этого светлого имени, может быть, на месте родного города он бы увидел только правильные ряды от времени потемневших камней.

Он подумал, что города прославляют великие люди, которые в этих городах появились на свет, жили как все и творили, созидали великие творенья свои.

Глаза его затеплели слезами восторга. Он хотел да не смог посмеяться над ними. Что-то было неприкосновенным, чуть не священным в этих внезапных, казалось бы, неуместных слезах.

Он повалился в кибитку, прикрыл себя волчьим мехом поверх беличьей шубы и тихо заплакал от сладостных мыслей и всё думал сквозь светлые слезы свои:

«Это был человек, другого слова не надо… Гамлет-то прав… Он родился, как все, однако поднялся, возвысил себя до бессмертного подвига… Перед ним возвышались преграды, и какие преграды, а он проводил в массу общества знания, сам жил неустанно идеями высшими… знакомил с началами благородными, нравственными, гуманными… когда… подачками государыни… забывалась совесть и честь… когда… а он доброту… и умел всё прощать… именно всё… Такая память осталась о нем… и это был он… позор, если русские позабудут его…»

Его слезы спугнул взволнованный голос: