Читаем Отпуск полностью

Он с недоумением покосился на Льховского. Льховский во все глаза глядел на него, готовый нанизывать пример за примером на свое ожерелье. У него не нашлось смелости подняться под этим жаждущим объяснения взглядом. Он обтер губы и держал салфетку в руке, нерешительно ежась, не представляя, что сделать с ней, что предпринять, а чужие слова то разбредались, то сшибались, громко стуча:

– Официальное отношение ко всему, что дико, испорчено и угнетает общество, сделалось модой, даже хуже, чем модой, оно навалилось как стеснительный долг. Публицистика вторгается всюду: в стихотворения и фельетоны, в романы и очерки, в оценку художественных произведений, в перебранки журналов между собой. От великих поэтов, от настоящих художников, от мелких беллетристов, даже от веселых бессмысленных балагуров и продажных писак мы стали требовать, чтобы они имели значение и достоинство публицистов.

– Общество не может допустить литературы, которая была бы противна его расположению, общество не может допустить, чтобы литература занималась не пустяками, когда общество занимается только ими. Пока настроение общества не переменится, литература обречена оставаться пустой, презренной и мелочной, как теперь. В этих условиях полезней всего отрицание, и мы всё отрицаем.

– И при свободе народ не расстанется ни с одним из нравственных свойств, воспитанных рабством, а только приноровится к новым учреждениям и в новых рамках разовьет дальше то нравственное наследие, которое получилось от прошлого.

– После нескольких веков нашего тупого сна нас следует обучать ещё таким простым истинам, что воровать нехорошо и что лениться скверно, пусть так, но я все-таки верую в великую Русь! Я не желаю быть ни революционером, ни консерватором! Я хочу быть гражданином России!

– Его изобрел церемониймейстер при дворе Людовика Великого маркиз Бешамель де Нуантель и этим соусом обессмертил свое славное имя.

– И все-таки характер будущего будет непременно зависеть именно оттого, кто первым свой голос подаст: честные или бездушные. Это решит отчасти вопрос, можно или нельзя уважать эту землю, можно или нельзя ей доверять, позволять мыслить вслух и жить общежительно. Велика ответственность на всех и на каждом! Дай Бог нам истинной любви к России, к правде, к добру!

– Самое важное – тон надлежащий найти, найти надлежащий размер. Иной раз начинаешь писать и чувствуешь сам, как всё это не то и не то: не тот колорит, не так краска, и всё ни к чему. Тогда всё бросаешь и ждешь терпеливо, пока тон и размер не отыщутся сами, и тогда всё само собой пойдет хорошо.

– Но пусть протест покоится на прочных началах разума и совершается не во имя узких мировоззрений и личных страстей, а во имя широких, общечеловеческих идеалов правды, добра. Не так поступают наши современные протестанты. Ослепленные ненавистью к недугам далекого и недалекого прошлого, они бранят и клянут в этом прошлом всё без разбора, ополчаются против всего, вопреки истории, вопреки разуму, не замечая, что у самих под ногами ещё не сложилась почва и что в своей нетерпимости они становятся представителями нового и чуть ли не худшего деспотизма, чем прежний.

– Я впал в страшно нравственное расположение духа и ночью, когда колени немочки прижимались к моим, стал советовать ей поскорей выти замуж за порядочного человека, ибо Петербург представляет соблазн на каждом шагу. Она даже не поклонилась мне, когда мы расставались.

– Ну, всё это верно, и ты сидишь в своем углу и ждешь всяких этаких форм и реформ, а начальство бдит неусыпно, ему каждый извив твой досконально известен. Ты-то мечтаешь, что ждешь форм и реформ на здоровье отечеству, а начальство проникло уже, что ты ждешь их отечеству на погибель. Ты воображаешь себе, что от своего имени действуешь, своим лицом, стало быть, а начальство тайным оком узрело, что действуешь ты именем банды, даже более, что именно ты этой банды главарь. И объявит тебя начальство публично всероссийским дураком, если не сотворить для блага отечества чего-нибудь лучшего. А Пошехонье учнет думу думать: так вон он каков! И руки свяжут тебе, рот заткнут и почнут катать во все кулаки, а пошехонцы разиня рот глазеть будут и будут по-новому думать: однако, как же его и не бить, когда он вона какой, атаман и нашей погибели просит, ведь он у-у-у!

А Льховский продолжал удивляться в самое ухо:

– Или вот ещё: щеголь из племени Фанов убирает волосы перьями, красит зубы в черный цвет, на плечах носит леопардову шкуру, а женщины того же племени украшают руки и ноги множеством медных браслетов. Ну, растолкуйте вы мне, отчего по их понятиям зубы должны быть черными, отчего простая, обыкновенная медь представляется им настолько прекрасной?

Иван Александрович оглядывался по сторонам, отыскивая возможность неприметно уйти, и всё не видел её. Он машинально брал сыр, свежий и сочный, и медленно жевал кусок за куском, запивая легким светлым вином, и невольно следил, как менялись его ощущения.