Читаем Отпуск полностью

– Для чего вы уговариваете меня? Ну, нет! Я упрямей, чем столб. Своротить меня невозможно! Горации и Куриации? Но это же пальба по своим! Разве мы с вами против прогресса? Разве мы не хотим, чтобы народ был свободен, чтобы у нас уважались права человеческой личности, чтобы у нас, наконец, уважались законы? И разве подходящее время спорить о том, мало этого или много, когда ничего этого у нас ещё нет?

Ему стало неловко, что он всунул не к месту свой здравый смысл, который, как оказалось, ещё больше взвинтил и без того страдавшего человека, помедлил, надеясь молчанием его охладить, и сумрачно согласился, недовольный собой:

– Ну, об этом, я полагаю, спорить не время всегда.

Александр Васильевич не охлаждался, напротив, к его удивлению разгорячился совсем и запальчиво подхватил:

– А я и не стану! Я отделяюсь от всех прежних партий, однако же не ставлю себя во враждебное отношение к ним. Сочувствуя всякой деятельности на пользу просвещения общества, на пользу прогресса, я в своем журнале не допущу даже возможности этой мелкой полемики, которой понапрасну задирают друг друга. Как ни смелы мои литературные отзывы, я не позволю забыть, что спорим мы не с врагами, а с товарищами, с нашими литературными братьями, с которыми делаем общее дело, то есть просвещаем Россию, с которыми идем разными дорогами, но идем к одной общей цели, то есть к нашей общей свободе. И когда я принял журнал, редакция не имела сотрудников, но едва я начал завязывать дело, вокруг меня тала собираться фаланга, которая жаждет труда горячего, честного, и пусть дерутся другие, а я сделаю всё, чтобы нас связала сердечная близость!

Он удивился, расширил глаза, с усмешкой спросил:

– Так, выходит, по этой причине вы отказываетесь подписывать вши статьи даже буквой?

Александр Васильевич ответствовал гордо и пылко:

– Да, именно по этой причине я отказываюсь подписывать мои статьи даже буквой!

Восхищение и досада столкнулись, спутались в нем. Он проговорил с укоризной:

– Я давно хотел вам сказать, но не считал возможным мешаться, дело-то не мое, хоть и общее… Однако начал теперь, поздно уж отступать… Вы поступаете наперекор своим, и литературным и другим, интересам. Публика не знает вас как журнального критика, ваше имя не привлекает её, и вы очень можете потерять на подписке. Да и общее дело… Выиграет ли оно, когда вас не станут читать?

Александр Васильевич отмахнулся презрительным жестом:

– Пропади они пропадом эти подписчики, за деньги не купишь друзей, а мне дороже денег душевная связь.

Ему сделалось тяжело и тоскливо. Отчаяние, бессилие щемили его. Слишком многое Дружинин невольно напомнил ему. Мысли теснились, предметы, люди, события, книги, вовсе разные, один другому как будто чужие, причудливо связывались, сплетались, неожиданно дополняя и объясняя друг друга. Ему припомнился Гамлет, припомнилось детство, припомнилась юность Дружинина.

Рассказывали, да Дружинин и сам говорил, да и он своими глазами видел и убедился вполне, что мать его была тихой, доброй, непритязательной женщиной, отец был до крайности честным, доверчивым, внимательным к людям, гостеприимным, хлебосольным не в меру. Оба страстно любили детей, лелеяли их, как могли, ничего не жалели для их воспитания.

В сравнении с другими семействами, в сравнении с детством Тургенева, щедрина, эта семья, может быть, представлялась особенной, наиболее благоприятной для правильного роста ребенка. Впрочем, он лично не находил в этой семье ничего необычного. Доброта, благородство и честность были нормальным проявлением светлой стороны человеческой. И не удивляло его, что в своем семействе Дружинин воспринял естественно, без натуги мягкость и доброту, даже какую-то нежность души, для чего-то уже много позднее облачив свои русские добродетели в тугой английский мундир, не приходивший по мерке, натура теснила, мундир трещал по всем швам. Ничего странного не находил он и в том, каким образом потекла его жизнь.

Шестнадцати лет Дружинина поместили в Пажеский корпус, девятнадцати выпустили в гвардейский полк. Казалось, блестящая карьера была обеспечена, товарищи везде и всюду любили его, в душе Дружинина, по всей видимости, не происходило никакого разлада, никаких особенных испытаний, никаких тревог не ломало души. Всё, в общем, складывалось благополучно и счастливо.