Читаем Отпуск полностью

Александр Васильевич крепко провел рукой по лицу, точно этим движением стирал с него проступившие чувства, но его голос всё же теплел, нарастал, отзываясь искренней болью:

– Было, конечно, и это. Было, отрицать не могу. Но это было, как вам сказать, это был случай, момент, эпизод, мы все прощали нападки Некрасову за его приверженность «Современнику», Тургеневу прощали ядовитый язык за сердечную мягкость, за доброту, за поэтичность его, наконец, которую все мы видим и видели в нем, а Белинский и собрал нас, я бы сказал, притянул нас к себе, как магнит, и, если нам удавалось что-нибудь дельное написать иногда, он по неделям носился с нашими рукописями, тогда как новая редакция, его светлым именем то и дело клянясь, разъединила всех нас. Одни не угодны. Другие угодны. Четверых она привязала к себе особенным соглашением, обязывая печататься в одном «Современнике», посулила им особую плату и тем показала, что знать не хочет всех остальных. Мне горек, я вам признаюсь, мне горек до слез, не в денежном, нет, а в другом, в самом высшем значении, этот противный нашему прежнему счастью союз, заключенный Некрасовым поспешно и тайно. Этот насильственный разрыв нашего тесного круга, спаянного, слитого вместе тревогами, симпатией, пониманием, годами, ставит нас всех в какое-то неизъяснимо тяжелое положение. Мысли и сердце у нас всё ещё заодно, а между тем нашей деятельности нельзя слиться в одно утешительное целое, силы раздроблены, интересы поставлены наперекор. Это положение одно из страннейших, одно из ненормальнейших в свете, и какой ему будет конец, кто теперь может сказать? Не вы и не я.

Александр Васильевич сделался бледен:

– Мы все, понимаете, все мы раскиданы, точно прутья, и Катков, умевший связать свои прутья в один общий веник, против нас теперь Геркулес. Ермил по этому поводу говорит, как Перикл, а я, хоть очень изобретателен, я ничего не могу в этом смысле придумать порядочного!

В душе его лихорадочно подскочило, и он, выпуская несколько в сторону дым, старательно отмахивая его от Дружинина, проворчал добродушно, не желая смеяться над этими чувствами:

– Не советую вам отступать от вашего принципа. Запутаетесь совсем. Писемский что ли сбивает вас своими перикловыми речами? Не всё только горькое да соленое, уверяю вас. Даже в этом, как вы говорите, ненормальнейшем положении есть своя светлая сторона. Вот вы на светлую сторону и поглядите. Глаз не спускайте с неё.

Глаза Александра Васильевича потемнели то ли от гнева, то ли от боли удара:

– Не говорите так, умоляю!

Он угадывал, щемящее, но смутно, что это боль, а не гнев. Что-то повернулось, обмякло, потеплело в душе. Дружинин приблизился к сердцу роднее и ближе. С языка невольно слетело:

– Простите…

Александр Васильевич резко качнулся к нему, протягивая дрожащую руку:

– Вы не поняли. Я не хотел. Ваше право думать и говорить как угодно. Только в нашем разъединении ничего светлого, даже малого проблеска, посеревшего, предрассветного, нет. Один мрак. Вот, прошли месяцы, а я всё сознаю себя виноватым. У меня это камнем на сердце лежит. Я не прощаю себе, что меня нет больше с ними, среди лучших друзей, что у меня нынче новый журнал, а старым друзьям запрещено быть со мной. Это издевательство, чушь, какой-то садизм!

Сбивчивость быстрой надломленной речи, заклинающее вытянутая рука, внезапная естественность, внезапная простота, внезапно проступившие сквозь напускную английскую холодность, неотразимо покорили его. Братская близость, братское сострадание родились в душе, однако излияний он не люби, не умел изливаться и, беспомощно глядя перед собой, сожалея, что на такой случай не заготовлено задушевного слова, которое бы не наряжалось шутом, не находя подходящего тона, вертя сигару какими-то чужими, неловкими пальцами, уверенный в том, что во всех невзгодах души целительна одна здравая, честная логика, он принялся объяснять:

– Что поделать, уж так повелось. Там, где уживается старое с молодым, где два века сходятся лицом к лицу в тесноте дружеского кружка или даже семьи, являются провозвестники новой зари или фанатики или простые вестовщики, эти передовые курьеры неизвестного будущего. Они являться должны. Они являются по естественному ходу общественного развития. Тогда непременно завязывается борьба свежего с отжившим, больного со здоровым. Все бьются в поединках, как Горации и Куриации. Можно жалеть, что борьба беспощадна. Можно не участвовать в ней или пытаться смягчить её крайности. Приходится страдать, когда она пройдет по тебе и поломает тебя под себя. Но приходится признать её неизбежность. Приходится выдержать, если она обрушится на тебя.

Александр Васильевич воскликнул с искренним возмущением, преступая ногами, обутыми в прекрасные сапоги, кому-то угрожая рукой: