Читаем Отец наших отцов полностью

– Белая кровяная колбаса – это плазма свиной крови, – заметил Исидор Катценберг.

– Сыр из головы, – продолжал Люсьен Элюан. – Это морда свиньи, с которой соскоблили сап. Его тоже можно иногда найти, похож на желтое желе. Я не брезгую им, он вкусен.

Его забавляло выражение отвращения на их лицах.

– А что скажете о простой чесночной колбасе с ржаным хлебом и туринским вином? Или даже о сырокопченой фисташковой мортаделле с кружочками томатов и стаканчиком белого пино? А почему не свиные ребрышки под карамелью, их так чудесно готовят китайцы? Нет, я не просто промышленник, думающий только о прибыли. Я профессионал, страстно любящий свое дело и готовый защищать его от разрушителей.

– И это стоит человеческих жизней? – спросила Лукреция.

– Всякая страсть стоит жертв и страданий. Вы представляете, что будет, если это дело получит огласку? Уже одно то…

– Одно что? – подбодрила его Лукреция.

Люсьен Элюан сделал неопределенный жест в сторону зоны разведения животных и боен.

– У нас и без этого есть проблемы. Последнее время создается впечатление, что свиньи сходят с ума. Знаете, что они делают? Прыгают с рельсов и бросаются на электровилы.

– Добровольно?

– Да, кончают жизнь самоубийством. Это не меняет вкус мяса, но пугает рабочих.

Подталкивая журналистов дулом револьвера, он заставил их идти вперед. К зоне разделки туш.

– Это вы пытались поджечь квартиру профессора Аджемьяна?

Револьвер ласково коснулся рыжих волос.

– Это была наша первая встреча, мадемуазель Немро.

– А три человека в обезьяньих масках, которые украли меня и пытались заставить говорить?

– Это был я и двое помощников мясника. Я велел им надеть маски. Так делают члены лиги противников вивисекции, и подозрения пали бы на них. Одним махом я убивал двух зайцев. Я хотел узнать, что вы уже разведали, и запугать вас, чтобы вы перестали копаться в этом деле.

– Вы бы меня убили?

– Конечно. Сожалею, что не сделал этого, но скоро я исправлю это упущение.

– Так это вы убили профессора Аджемьяна? – спросил Исидор Катценберг.

– Да нет! Должен признаться, что это не я. Меня даже несколько занимает мысль, что кто-то преследует те же цели, что и я…

Получая тычки в спину, журналисты вошли на бойню. Люсьен Элюан начал крутить рычаги. Машины для измельчения, отбора и разделки завибрировали и загудели.

– Настала ваша очередь разделить участь столь любимых вами животных! – произнес промышленник.

– Не могу понять, зачем вы подвергаетесь такому риску во имя колбасы и паштета! – воскликнул Исидор.

Люсьен Элюан приказал им подняться по лестнице, ведущей к пульту управления.

– У меня есть более убедительный мотив. Назовем его «комфортом вида».

– И для вас это важнее, чем истина? – возмутилась Лукреция.

– Разумеется. Всем наплевать на истину. Так же, как и на справедливость. Важно спокойствие человеческого стада.

– Я надеюсь, вы не хотите сказать, что у вас тоже есть продолжение теории, которую вы нам рассказывали в прошлый раз? – пробормотала Лукреция, очень расстроенная тем, что не может добраться до блокнота.

– Есть. И я не боюсь открыть ее. Современный человек должен сам решать, каково его прошлое и происхождение. Он выбирает родителей. И делает это, исходя не из критериев правды, а из критериев «комфорта разума». У нас, сильных самцов, часовых, лидеров человеческого стада, есть долг по отношению к этому стаду. Промышленники ли мы, ученые, журналисты (особенно журналисты), мы должны сообщать не Истину с большой буквы, а правду, которая успокоит стадо.

– Вы циник, – сказала Лукреция.

– Нет, я реалист. Я вам гарантирую, что никто меня за это не упрекнет. Комфорт человеческого стада – это то, что когда-то называли «государственными интересами» или «высшими соображениями». На самом деле это необходимость избегать «волнений в социальной группе хомо сапиенс». Римляне даже придумали изречение: «queita поп movere», которое можно перевести так: «Не трогай того, что спокойно».

Он продолжал подталкивать журналистов по узкому проходу, ведущему ко все более и более шумным машинам.

– Я помню опыт, который провел с кузеном. Ему было девять месяцев, он не умел ни говорить, ни ходить. Я показал ему игру, в которой шарик, если его подтолкнуть, катился по рельсам и ударял по другому шарику, который после этого тоже приходил в движение. Я раз десять показал ему последовательность событий. Ребенок усвоил, что, если первый шарик толкнет второй, тот тоже начинает катиться. А затем, из чистого любопытства, я капнул на рельсы сильнодействующим клеем. Теперь первый шарик толкал второй, но не сдвигал его. Сначала младенец удивился. Потом вид у него стал недовольный. После третьего опыта выражение лица сделалось трагическим. Он по-настоящему страдал. В четвертый раз он разразился рыданиями и плакал всю ночь. Ничто не могло его успокоить.

Журналисты, чтобы усыпить бдительность Элюана, делали вид, что внимательно его слушают.