– Мы еще не разобрались во всех подробностях, но одно ясно – разладился часовой механизм. Похоже, бактерии вырабатывали противоречивые сигналы из-за расхождения межклеточных молекулярных часов и поступающих от носителя биохимических указаний. Мелатониновые рецепторы были перегружены… – Она встревоженно смолкла, – Что такое? Почему вы смеетесь?

К утру вторника, когда я вышел из больницы, ко мне вернулись силы и злость. Половина конференции позади, но о ТВ речь уже не шла. Если Сара Найт по неведомым причинам бросила сражаться за Мосалу и сидит, отрезав внешнюю связь, у постели больного Нисиде… значит, мне предстоит распутывать все самому.

В гостинице я подключил кишку, перекачал восемнадцать полицейских снимков Кувале Очевидцу и пометил их «к постоянному поиску в реальном времени».

Затем позвонил Лидии.

– Мне надо дополнительно пять тысяч долларов на исследования: доступ к базам данным, оплату хакеров. Я даже в общем не могу пока рассказать, что происходит. Если через неделю ты скажешь, что история того не стоит, я возмещу расходы из своего кармана.

Мы проспорили минут пятнадцать. Я сочинял на ходу: ронял темные намеки на ПАФКС и надвигающуюся политическую бурю, но ни разу не обмолвился о намеченном переезде Мосалы. Под конец Лидия сдалась. Я сам удивился.

Через программу, которую оставил(а) Кувале, я отправил шифрованное послание: «Нет, я не приметил никого из ваших бандитов. Однако если вы рассчитываете на меня не только как на питательную среду для вибрионов, то расскажете мне все подробности: кто эти люди, кто их нанял, что у вас получилось при анализе оружия… все. Это мое последнее слово. Встретимся через час на том же месте».

Я сел и попробовал собрать воедино все, что знаю. Биотехнологическое оружие, биотехнологические интересы? Так или иначе, бойкот чуть меня не убил. Я всегда видел обе стороны законов о генетическом патентовании, с равным недоверием относился к корпорациям и пиратам; теперь симметрия разрушилась. Я долго оставался равнодушным наблюдателем – стыдно признаться, но я определился, лишь когда шарахнуло меня самого, – но сейчас я созрел, чтобы всем сердцем принять технолиберацию. Я был готов на все, чтобы обличить врагов Мосалы и поддержать ее начинание.

Впрочем, «Бич Бойз» не лгали. Оружие, созданное «Ин-Ген-Юити» или ее сторонниками, не рассыпалось бы из-за такого пустяка, как нарушенный мелатониновый ритм. Это больше походит на работу гениального дилетанта, ограниченного в знаниях и в средствах.

ПАФКС? Культы невежества? Вряд ли.

Другие технолибераторы, решившие, что планы Мосалы только вьшграют, если нобелевская лауреатка падет мученицей за идею? Не знающие, что им противостоят антропокосмологи, которые в принципе разделяют их цели, однако, мало того что не считают людей разменными пешками, но и присвоили конкретной научной знаменитости статус создателя Вселенной?

В этом есть ирония: холодная прагматичная фракция технолибераторов оказалась гораздо более фанатичной, чем их квазирелигиозные оппоненты.

Ирония – или непонимание.

Ответ Кувале пришел, пока я был в душе, смывал отмершую кожу и кислый запах, который так и не отошел в больничной ванне.

«Данные, которые вы хотите видеть, нельзя открыть в указанном вами месте. Встретимся по таким-то координатам».

Я взглянул на карту острова. Спорить было не из-за чего.

Я оделся и направился к северным рифам.

Часть третья

20

Там, где не проложены трамвайные пути, перемещаться оказалось проще всего на грузовиках, идущих вглубь острова. Грузовики эти, на огромных шинах, управлялись автоматически и следовали по установленным маршрутам; население пользовалось ими как общественным транспортом, хотя расписание то и дело нарушали, затягивая погрузку и разгрузку, морские фермеры. Кузов каждой машины разделялся поперек дюжиной низеньких барьеров, образующих отсеки, в которые попарно, как скамейки для пассажиров, втискивали упаковочные клети.

Что-то Кувале не видать. Может, едет другой дорогой. Грузовик шел на северо-восток. Кроме меня – пассажиров двадцать. Ужасно хотелось поинтересоваться у соседки: а что, если какому-нибудь фермеру вздумается загрузить кузов так, что для людей на обратном пути места уже не останется? И почему пассажиры не решаются пошарить в ящиках, раздобыть какой-нибудь снеди на халяву? Сомнительная она какая-то, эта всеобщая гармония в Безгосударстве; только вот задавать вопрос, что так и вертелся на языке – «Послушайте, почему же вы не взбеленитесь и не испортите себе жизнь?» – тянуло все меньше.