Читаем От винта! [Сборник] полностью

– Иди, поешь, пехота!

– Не хочу, дай поспать! – Он повернул голову, и на меня уставились два пронзительно-голубых, с длинными ресницами, чуть влажных глаза, в которых плескалось море, безмерная усталость и полное равнодушие. Я понял, что с нами в салоне сидит девушка-снайпер.

– Я понимаю, что вы устали, но кусок в глотку не полезет, если рядом кто-то голодный.

– Через полтора часа ты будешь иметь совсем другое мнение, лейтенант. Я еду хоронить своих родителей. Они умерли от голода, – резко прозвучал голос неизвестной девушки. – А я ничем не могла им помочь.

Я впервые услышал о том, что в городе люди уже умирают от голода. Глядя на её грязные локти и колени, я понимал, что она только что с позиции на Ораниенбаумском пятачке. У войны оказалось и женское лицо. Я ещё раз пригласил её к столу.

– Мы взлетели четыре часа назад, и приглашаем тебя к нашему столу. Бой над Новым Петергофом видела?

– Видела! Сколько наших погибло?

– Все вернулись на базу. – Её глаза вспыхнули и широко раскрылись.

– Не ври! Такого быть не может! Каждый день видим: улетают трое, возвращается один.

– Взлетело двенадцать, и ты видишь здесь двенадцать. Пять сбитых немцев. Мужики! Нам не верят! Бой видели, но считают, что нас немцы пощипали!

– Мы – 13-й авиаполк! Немцам просто не повезло с нами столкнуться, матрос. Иди к столу!

Девушка встала, перехватила свою винтовку.

– Главстаршина Бахметьева, шестая бригада морской пехоты, командир группы снайперов КБФ.

Ребята притихли и удивлённо посмотрели на бойца. Она была чуть ли не на голову выше меня. Кроме снайперской винтовки в чехле, у неё не было никаких вещей. Лицо грязное, и только в районе правого глаза грязь была вытерта чем-то. Глаза вспыхнули и потухли. Ребята уступили ей место у стола.

– Присаживайтесь, угощайтесь.

Михаил достал ещё маленькую кружку, продул её, поставил на стол и плеснул «наркомовской» водки.

– За пять сбитых получили!

Девушка взяла кружку, посмотрела на всех:

– Бейте их, ребята. Бейте! – хлебнула налитое, и вдруг заплакала.

– Она едет хоронить родителей.

– Капитан первого ранга Бахметьев, писатель, вам не родственник?

Девушка мотнула головой, но сказать ничего не смогла. Ещё пуще заплакала.

– Это мой отец. Был, – послышалось сквозь слёзы.

Её звали Людмила, доброволец, на фронте с июля месяца. Пятьдесят убитых немцев. Мы по сравнению с ней щенки. Она – воин. Не отпустили её одну. Заехали на площадь Декабристов, выслушали всё от начальства, попросили у них машину и поехали на плошадь Репина на квартиру Людмилы. Она опоздала на сутки. Её родителей уже похоронили на Серафимовском кладбище. Проехали туда и постояли немного у свежей братской могилы. Вернулись обратно почти в пять часов. Быстро темнело, мы шли на катере в Кронштадт. В районе Нового Петергофа нас попытались обстрелять немцы. Людмила выскочила на борт катера и разрядила обойму в сторону берега.

– Карать их надо, Павел, карать! – Я понял, что завтра её уже не будет. Забрал у неё увольнительную, пообещал морякам с катера буханку хлеба и тушёнку, чтоб подождали, добежал до комендатуры, продлил увольнительную Людмилы. Мы увезли её к себе в полк. В 6.30 услышал, что она встала в землянке. Встряхнула коптилку из 20-мм гильзы, осмотрелась. После этого присела на край моей койки и долго смотрела на меня. Я открыл глаза и посмотрел на неё.

– Спи! Ещё рано!

– У нас скоро подъём.

– Я не умру. Буду писать, какая у тебя полевая почта? У меня нет родителей, но есть ты. Я пойду?

– Подожди, я тебя провожу. У тебя нет пропуска по Кронштадту.

Мы зашли в столовую, я отдал лишний талон, и мы молча позавтракали. Пили какао с молоком и заедали булочкой с маслом. Булочка в рот не лезла.

– Ешь, Паша, ты должен их бить. Так как вчера, и ещё лучше! – Она достала карандаш и написала свою полевую почту. Оторвала, по памяти записала мою почту.

– Как твоя фамилия, Павел?

– Титов Павел Петрович.

– Пошли, скоро катер на Рамбов, опоздаем.

Мы долго целовались у причала, пока катер не дал три продолжительных. Людмила перепрыгнула с причала через леера, как заправский морской пехотинец. Она и была им. Её подхватили вместе с винтовкой и отдали ей честь. Снайперов на пятачке все знали в лицо. Господи, какая же она красивая!

Нас оставили прикрывать Кронштадт. Четыре вылета на барражирование каждый день. Жжем топливо, почти без цели, демонстрируя, что мы на страже. Через месяц объявили об освобождении Тихвина. Приехала Людмила. У неё увольнительная на два дня. Я вписал её фамилию и полевую почту в свою лётную книжку месяц назад. Она раскрутила гильзу, которая висит у неё на груди: там моя фамилия и моя полевая почта.

– Я хочу стать твоей женой. – Это было первое, что я услышал у причала на Морзаводе. Мы пошли в город, и нашли загс недалеко от Центральной площади. По дороге Люда рассказывала, что с ней что-то произошло, что тот день не выходит из памяти.