Читаем От Апеннин до Анд полностью

Порою Марко останавливался, ошеломлённый.

Он был измучен, ноги разбиты в кровь; он был один среди этого дремучего леса, где на большом пространстве он не встретил ничего, кроме нескольких хижин, прилепившихся к подножию гигантских деревьев и выглядевших рядом с ними муравейниками, да иногда буйвола, который спал, растянувшись на дороге.

Марко был измучен, но не чувствовал усталости; был один, но ему не было страшно. Величие лесной чащи возвышало его душу.

Сознание близости матери придавало ему силу и стойкость мужчины.

Воспоминания об океане, о минутах отчаяния, которые он пережил и преодолел, о долгих и тяжких страданиях, которые он вынес с железным упорством, заставляли его смело и гордо поднимать голову.

Благородная кровь отважных генуэзских моряков закипала в его сердце и делала его бесстрашным.

Но в нём совершилась ещё одна перемена.

До этого образ его матери, хранимый им в памяти, несколько изгладился за два года и был каким-то туманным. Сейчас эта дымка рассеялась, и лицо матери всплыло отчётливо и ярко. Он снова, как никогда прежде, ясно представил себе её черты; он видел её как живую.

И, преследуемый этими воспоминаниями, Марко ускорял шаг. Новое чувство — несказанная нежность росла в его сердце. Тихие, радостные слёзы скатывались из глаз…

Так, шагая в темноте, он беседовал с ней, говоря те слова, которые он будет шептать ей на ухо завтра:

— Я здесь, мама! Я никогда не оставлю тебя, мы вместе поедем домой. Поедем на пароходе, я прижмусь к тебе крепко… Никто никогда меня с тобой не разлучит! Никто, пока я живу на свете!

И мальчик так и не заметил, как на гигантских вершинах деревьев серебристый лунный свет, угасая, слился с робкой белизной рассвета.

В тот же день, в восемь часов утра, врач из Тукумана, молодой аргентинец, стоял у постели больной и пытался в последний раз уговорить её согласиться на операцию.

А вместе с ним так же горячо повторяли свои увещания инженер Мекинес и его жена. Всё было напрасно.

Женщина, чувствуя полный упадок сил, не верила в успех операции. Она была твёрдо убеждена, что умрёт под ножом или через несколько часов после операции, в бесполезных мучениях, ещё более страшных, чем предсмертные муки естественного конца.

Врач, слушая её, повторял:

— Но операция — верное спасение. Это так же верно, как то, что если вы откажетесь, для вас это будет верной смертью.

— Нет, — отвечала она слабеющим голосом, — у меня хватит мужества умереть, но нет сил, чтобы мучиться напрасно. Благодарю вас, синьор доктор. Так, видно, суждено. Дайте мне умереть спокойно…

И обескураженный врач перестал настаивать.

Больная обернулась к своей госпоже и голосом умирающей заговорила о своей последней воле.

— Дорогая синьора, добрая моя госпожа! — говорила она с огромным усилием, голосом, прерывающимся от рыданий. — Мои маленькие сбережения и вещи отошлите моей семье… через синьора консула. Надеюсь, они живы. Сердце в последние минуты верно предсказывает — с ними всё благополучно. И напишите им, пожалуйста, что я всегда думала о них, всегда трудилась для них… для моих сыновей… Только одно мне горько — что не увижу их больше… Напишите, что я умерла, не теряя мужества… спокойно… благословляя их… И передайте моему мужу… моему старшему сыну… и моему младшему… бедному моему Марко, что они у меня в сердце до последней минуты… — И здесь в порыве горя она закричала, заломив руки: — Мой Марко, моё дитя, жизнь моя!..

Но тут, подняв глаза, полные слёз, она увидела, что её госпожи нет в комнате: её тайком позвали куда-то. Она поискала глазами инженера — он тоже куда-то исчез. Оставались только две женщины. Из соседней комнаты донёсся шум чьих-то торопливых шагов, приглушённых голосов и сдержанные восклицания.

Через несколько минут она увидела, как в дверях появился потрясённый врач, потом её хозяева, оба с изменившимися лицами. Все трое смотрели друг на друга с каким-то многозначительным видом и вполголоса что-то говорили друг другу. Ей послышалось, что врач сказал её госпоже: «Лучше сейчас!»

Больная не поняла.

— Джозефа! — заговорила её госпожа дрожащим голосом. — У меня есть добрые вести для вас. Приготовьтесь услышать хорошее известие… Известие, — продолжала синьора, волнуясь всё сильнее, — которое принесёт вам великую радость.

Больная смотрела на неё расширенными глазами.

— Приготовьтесь, — продолжала её госпожа, — вы увидите одно лицо… дорогое для вас…

Больная резким движением подняла голову и смотрела вопросительно, блуждающим взором, перебегая глазами от двери к лицу своей госпожи.

— Одно существо, — добавила синьора бледнея, т— явилось только что… неожиданно…

— Кто? — закричала женщина сдавленным, странным голосом смертельно испуганного человека.

Через секунду она с пронзительным криком вдруг вскочила на кровати и застыла неподвижно, схватив себя за голову, словно увидев пришельца с того света.

Марко, оборванный, весь покрытый пылью, стоял в дверях. Доктор удерживал его за плечо.