Читаем Особый контроль полностью

Тогда Лаптев попробовал кричать, затем — стучать в стену кулаками и стулом. Но старые, метровой толщины стены поглощали крик, а на стук в вечно ремонтируемом здании никто не реагировал. Орудуя ножкой разбитого стула как рычагом, Лаптев попытался вывернуть частую решетку, вставленную в окна изнутри, со стороны кабинета. Но стальных прутьев не смогли бы одолеть и трое таких, как он.

Обсосав ссаженную кожу пальцев, Лаптев влез на подоконник и, завернув руку в носовой платок, ткнул в форточку. С третьей попытки удалось, наконец, выбить стекло форточки. Но на улицу просовывалась только кисть руки, а на призывные и жалобные крики никто не отзывался.

Исцарапанный, охрипший, перепачканный известкой, Лаптев сел на пол возле холодильника и заскулил. Потом вытащил початую “гостевую” бутылку коньяка и выхлебал прямо из горлышка, не ощущая ни вкуса, ни крепости напитка.

Вот-вот должны были появиться души.

Лаптев уже не сомневался, что Приват сдержит обещание, и только гадал, кто придет первым: отец, от которого он в свое время отмежевался, или дед Михай, убитый из засады по его, лаптевской боязни предупредить, или те, частично позабытые уже друзья и сотрудники, которым он гадил мелко и крупно, расчищая себе место, выслуживая себе посты…

Бульдозерист СУ-5 Саня Кудрявцев проснулся в приятнейшем настроении. По случаю отгула можно было бы еще и поспать, но организму и так хватило. И хотя, еще не открывая глаз, Саня четко ощутил себя на старенькой раскладушке, тесной для его шестипудового тела, и понимал, что спал он в ковбойке и жестких брезентовых штанах, настроение ничуть не упало. Ночлег во времянке имел и свои преимущества.

Во времянке особенно церемониться было нечего, и скособоченный спичечный огарок Саня бросил прямо в угол.

И вот тут произошло нечто странное.

Крошечный гамачок паутины, видимый только с низкой раскладушки, не подхватил, а вытолкнул огарок, так что тот повис в воздухе и, быстро и причудливо разрастаясь, превратился в высокого худого старика со стриженой седой бородкой.

“Ну вот, — подумал Саня, — с чего бы это?”

Действительно, никаких таких особых причин не находилось. Выпивал он хоть и чаще, чем допускала мать, но куда реже, чем, скажем, его сменщик. И уж во всяком случае не могло произойти такое, чтобы солнечным утром, на трезвую голову, безо всякого вдруг из огарков появлялись старички, хотя бы даже такие чинные и благообразные.

— Вы можете лежать, — сказал старик с резким прибалтийским акцентом, — а я постою.

— А что, места нет? — спросил Саня и деликатно поджал ноги, предлагая старику присесть на край раскладушки.

— Нет, — ответил старик, — в этом нет необходимости. — Тут только Саня со всей ясностью сообразил, что ни по каким правилам, твердо усвоенным им, ничего подобного быть не может. Однако, поскольку Саня, кроме матери, никого не боялся и что-то в закутке души ему успокоительно нашептывало, что все это — просто такой неожиданный утренний сон, он не зашумел, не задергался, а улыбнулся и спросил:

— Вы, деда, из каких будете?

— Из лютеран. Нас еще “прибалтийскими протестантами” при его светлости Витте называли.

И Витте, и лютеране для не слишком прилежного в науках Сани были темным лесом, спросил он как раз о другом, но почему-то ответом удовлетворился. Даже вопросил, с немалою — по своему суждению — подковыркой:

— А что, у лютеран принято так — по утрам в спички лезть?

— Я, извините, выборный, — степенно проговорил старик, — и мне дано поручение.

Слова “выборный” и “поручение” он выговорил особо торжественно, невольно вкладывая в эти привычные для современного уха слова немалый и как бы обновляющий их смысл.

— А мать говорила, — вдруг вспомнил Саня, — что прадед у меня тоже из латышей был.

— Твоя мать есть дочь моей дочери, — подтвердил старик, явно не припомнив слово “внучка”.

— Так я ее позову, это мигом, — решил Саня и даже сбросил ноги с раскладушки.

— Не надо. Мы с нею незнакомы, иона испугается. Женщины многого боятся.

Саня подумал, что мать, с посторонними и впрямь иногда робкая, испугается и расстроится, и согласился:

— Ну ладно, не буду.

— Это хорошо, — сухо признал старик, — иначе ей пришлось бы сказать, в чем дело. А лучше не следует.

— Я чет-то не понял, — произнес Саня, — а что случилось?

И тут вспомнил, со всей ясностью вспомнил вчерашнее, все разговоры, пока прикидывали, откуда и как сподручнее планировать грунт и сколько заплатят; и даже дурашливую песенку про паровоз, который кричал “ау”, вспомнил, под которую он передергивал рычаги, и затем — острое чувство своей неуклюжести, накатившее вчера вслед за испугом и яростью…

У Сани даже внутренности заныли, как будто прямо с раскладушки он сиганул в ревущую черноту десантного люка.

Скрипнув зубами, он спросил:

— Я вчера… много там наломал?

— Четверых, — холодно и негромко ответил старик и покачал седой головой, — а я лежал пятым…

Какое-то незнакомое жжение и покалывание заставило Саню часто-часто захлопать белесыми ресницами.