Читаем Особый контроль полностью

— Да разве я об этом, — пожал плечами Кочергин, — разве я говорю, что вообще не надо строить? Но не на костях же танцплощадка, и не по костям же бульдозером молоть. Да нас самих же за это живьем закопать надо!

— Это наверное, — хмыкнул Маркин, — а все равно на рожон-то чего переть? Пришел бы по-человечески, объяснил, чтобы поняли, — и тогда, может, все по-другому сложилось бы… Есть производственная дисциплина…

— Вот-вот, — пожал плечами Виктор. — Приказ начальника — закон для подчиненного! Приказал начальник — копай, сыпь, круши, он же отвечает, не ты! Не надо обсуждать! Не надо думать — с нами тот, кто все за нас решит!

— По-русски можно иначе: заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет. Но ты же не считаешь всех дураками?

— Не считаю. Но вчера вечером я сам, своими глазами видел, как оскверняли могилы… Жаль, вас там не было. Зрелище… нет уж, здесь полумерами не обойтись. Раз не умеем что-то делать по-человечески — не надо делать вообще…

— Знаешь, Виктор Михайлович: умный ты парень, а дурак.

— Спасибо.

— Пожалуйста, пожалуйста, — Маркин ткнул лакированного медвежонка-папиросника, — мне побольше тебя повидать пришлось. И загибов, и перегибов, и просто ошибок насмотрелся. Кое-что и по мне треснуло… Ну и что? Не надо сильно упираться — тогда и загибы вроде поменьше, и гнуться не так больно, и рассосется спокойней.

— Есть вещи, которые касаются меня лично. И умывать руки я не хочу. И не стану. Как мы детям в глаза посмотрим на открытии этого комплекса?

Маркин, выкрошив из сигареты едва ли не половину табака, щелкнул зажигалкой. И усмехнулся:

— Что ты со мною, как с врагом говоришь? Не собираюсь я на костях строить. А только если мои люди станут приказ постороннего человека выполнять, я сниму с ретивых премию да проведу такой инструктаж, чтоб зачесались, а не закачу истерику. А переть на рожон…

Вошла секретарша с увесистой папкой “входящих”. Маркин вздохнул, нацелился фломастером — писать резолюции, но передумал:

— Кто там еще ко мне?

— Снабженец из РСУ связи: что-то хотел поменять.

— Пошли его в ОМТС, я еще минут двадцать занят. Если “сверху” позвонят — соединяй.

— У меня мало возможностей, — сказал Кочергин, дождавшись, пока Неля вышла из кабинета, — вот и пру на рожон… Иначе не одолеть… Что теперь об этом говорить? — Виктор вздернул плечо. — Ни о чем я не жалею.

— Ну и зря, — негромко сказал Маркин, — уйти — невеликое дело. Работать-то все равно надо, а подходящих людей на белом свете не так много.

— Наверное, я как раз неподходящий, — совсем невесело констатировал Виктор, — и вас я не очень-то понимаю. Как вы можете спокойно смотреть… И продолжать заниматься своим делом? Хотя бы этот комплекс: вы что, не поняли, что за всем этим — попытка одних чиновников угодить другим чиновникам?

— А ты по-другому взгляни. Спорткомплекс нужен городу. Не сейчас, так через год, не здесь, так где-нибудь в Посадино его выстроят. Всю программу благоустройства выполнять надо. Так пусть они сколько угодно так угождают друг другу — раз это идет на пользу делу! Жалко тебе, что ли? Тем и хороша, в частности, наша система, что такие — мелкие пусть — побуждения в конечном счете оборачиваются на общую пользу.

— Не знаю, на знаю… Я другого мнения о том, что при нашем строе надо, а что не надо делать. И не так много добром обернулось… Может, упустили? Может, хватит мириться? Вы еще вспомните, что этот Лаптев работает в Совете народных депутатов и пришейте мне дискредитацию советской власти! Как будто у нас бюрократы не у советской, а у какой-нибудь другой власти на службе…

Маркин молчал.

Если б Кочергин умел читать мысли, он бы очень удивился: Иван Егорович, весь такой могучий и умный, завидовал. И кому! Обруганному, кругом неправому, выгнанному с работы Виктору. Завидовал не тому, что Кочергин на два десятка лет моложе, что не пережил и части того, что выпало ему, Маркину, в детстве и юности. И даже не той легкости, с которой Виктор говорил о… непривычных вопросах. Нет, Маркин завидовал другому и спрашивал себя: “Когда, как и где я выучился оглядке, осторожности, степенности?” Хотя опыт и медвежий инстинкт показывали, что прав он, Маркин, но все же — завидовал.

И тут в дверь заглянула Неля:

— Кочергина срочно просят к телефону. Какая-то женщина. Сильно плачет.

Самым правильным после бессонной ночи и нервотрепки было бы не идти на работу. Анатолий минутку об этом помечтал; но у Тамары не было ни отгула, ни права, как у мужа, на “творческий день”. Оставаться же одному совсем не хотелось. А кроме того, вспомнил Толя, что, впопыхах поснимав с Виктором чертежи прямо с кульманов, ни о какой новой работе для мастерской не подумали.

Пока Тамара наспех маскировала припухшие веки — она проснулась после возвращения Толи с Кочергиным и не спала — объяснялись, — Анатолий сварил кофе, крепкий, с шапкой пены.

— Ты завтракать будешь? — спросил он Тамару.

— Нет. Только кофе.