— Гали задавил насмерть молодую женщину. Он вдруг стал убийцей, а ведь такой тихий парень был, что его ни о чем и предупреждать-то не нужно было: сам все знает. Он тяжело переживал свою вину. Я его тогда пытался, как мог, утешить, но он только рукой махнул. Сказал, что он все равно не успокоится. Вот уже полгода, как он сидит. За это время чего он только не передумал. А двое маленьких детишек лишились матери. Он хотел взять их к себе, когда выйдет на свободу. Но ведь этим всего не исправишь и родную мать им не заменишь. Государство, общество со временем простят ему его преступление. И судимость, придет время, с него снимут. Освободят, когда срок кончится, так как он для общества вовсе не потерянный человек. Он не уголовник какой-нибудь, не хулиган, не бандит… Кто-кто, а я-то уж знаю. Работал он всегда честно и после освобождения так же работать будет. Но, как он мне на свидании признался, никогда, до самой своей смерти, не простит себе того, что он лишил двух крошек родной матери, задавил женщину, и только потому, что нарушил правила движения.

— Да, некрасивая история, — печально произнес Шевелла.

— Хоть и не нарочно, но человека убил, — добавил Кардош.

— Если кому из вас когда-нибудь придется сесть за руль машины, запомните, как тут метко заметил товарищ Беркеш, что с правилами движения нельзя шутить, — строго официально сказал Хаваш.

— Да, конечно, — подтвердил Беркеш.

— Об этом печальном случае должен знать каждый армейский шофер, — заметил Кардош.

— У нас в части об этом всем известно, но нужно не просто знать, а сделать для себя соответствующие выводы, — поучал солдат Хаваш.

— Разумеется, нужно, — снова поддержал ефрейтора Беркеш. — Гали в свое время тоже рассказывали о подобных случаях. Больше того, в части нам даже специальный фильм показывали. А перед каждым рейсом предупреждали: «Товарищи, будьте внимательны! Строго соблюдайте правила движения!» Порой нас такие напоминания даже раздражали. Мы подчас думали: и зачем только каждый день твердить одно и то же, а иногда даже по три раза на день, когда достаточно сказать один раз, и все. «Фери! — говорил мне Гали во время свидания. — Скажи всем нашим ребятам, чтобы они не пропускали мимо ушей того, что им говорят. Очень плохо сидеть в тюрьме, не человеческое это занятие. Но еще хуже, когда тебя постоянно, ежеминутно мучит совесть. Лежишь ночью на нарах, не спишь, а в голове все одна мысль: как же это я такое сделал? Плакать хочется, а не можешь, а горло так и сожмет, и сожмет, словно тебя душит кто. Я только один раз и плакал, когда ко мне на свидание приехала невеста. «Послушай, Шани, — сказала она мне, — а ведь ты заикаться стал». Я только тогда и сам заметил, что не могу свободно, как прежде, говорить, а все как-то спотыкаюсь. Я теперь уже не тот, каким был до этого случая. Я теперь осужденный, который отбывает наказание за свое преступление. Но страдать приходится не только мне. Из-за меня мама слегла в постель. Невеста тоже очень переживает. Ведь мы с ней хотели в том году пожениться. Ждет она меня, хотя и страдает сильно. Она никому не говорит, что жених ее в тюрьме сидит: стыдно сказать. А ждать еще четыре с половиной года…»

Стало так тихо, что было слышно дыхание солдата.

Когда новобранцы вернулись из парка, Хаваш подробно рассказал мне о том, что делали там они и как себя вели. Возможно, он хотел убедить меня в том, что этот день для них не прошел напрасно, так как ребята поняли, если и не на всю жизнь, то хотя бы на какое-то время, что никому из них не позволено безнаказанно нарушать установленные в армии правила.

Я ПРОЩАЮ ДАЛЕКО НЕ ВСЕ

Дни шли за днями, и новички постепенно вживались в армейскую жизнь, хотя я и не знаю, насколько она им нравилась. Я, разумеется, наблюдал за ними и старался найти ответ на этот вопрос.

Когда новобранцы впервые шли по плацу в штатской одежде, каждый из них выглядел по-своему, и не только фасон одежды, но даже движения и походка у каждого были свои. Когда же всех их переодели в армейскую форму, все они в какой-то степени стали похожими друг на друга. Я знаю, что так только кажется на первый взгляд. Одинаковая короткая стрижка и форма усиливают это впечатление. И вот теперь мне следовало начать воспитание этих одетых в армейскую форму молодых парней.

Об истории с Лукачем я уже говорил. Этот инцидент оставил в моей душе глубокий, неизгладимый след. Я все еще сердился на него, но одновременно и жалел, так как знал, что он не мерзавец. Разумеется, хорошо, что случай этот произошел в мирное, а не в военное время, так как тогда было бы не до жалости. Сейчас же можно все как следует взвесить, а из случая с ним нужно и для себя сделать выводы.

В дирекцию шахты и в полицию мы послали официальные письма, в которых просили местные власти оградить молодых людей от пагубного влияния Дялокаи.