Да, я командир, и очень многое зависит от моей воли, но не все вопросы командир может решить только приказом. Я не могу приказать Карикашу, чтобы он здоровался за руку с человеком, который украл у него деньги. Да и Балатони нужно не приказывать, а просить, чтобы он со своими комсомольцами помог мне в перевоспитании Оршоша.

Когда нас выпускали из училища, командир сказал: «Живите и работайте строго по уставам!» Шли годы, и я стал понимать, что от командира требуется нечто большее. Где я найду пункт устава, который подскажет, как мне следует поступить с Оршошем! И я рискнул.

Прокурор сказал, что мы должны уметь приносить жертвы. Но согласится ли с этим лейтенант Вендель, командир взвода Оршоша? Что скажет командир отделения Ленер, когда солдат Оршош придет к нему и доложит о своем прибытии? А без них что я могу сделать?

В коридоре уже слышались шаги солдат. В канцелярию вошли офицеры — командиры взводов.

— Приговорили его? — спросил Вендель.

— С такими вещами никогда не надо спешить, — ответил я ему. — Ведь речь идет о жизни человека.

— Человека?.. Вора, а не человека! — с презрением произнес Крижан.

— Конь о четырех ногах, но и то спотыкается, — заметил Секереш, своими словами вливая в меня уверенность, что мы сделаем из Оршоша честного человека.

Между Секерешем и Венделем разгорелся спор. Секереш утверждал, что Оршош потому и признался сам, что в нем проснулся стыд. Ведь он мог бы спокойно дождаться ночи и незаметно положить деньги Карикашу в карман, а он этого не сделал, а пошел к командиру и честно признался: «Я украл».

Секереш, сам точно не зная, повторял то, что мне говорил прокурор. Он взял под защиту оступившегося солдата, хотя еще и не знал, что прокурор и я решили попробовать перевоспитать Оршоша.

Не знаю почему, но в тот момент я снова вспомнил прошлое Секереша. Я задумался о том, почему этот офицер всегда выступает в защиту тех, кто совершил какую-нибудь ошибку. Два года назад сам он катился по наклонной плоскости, а вот получился же из него хороший человек и отличный командир. Наверняка он помнит свое прошлое и потому верит в то, что любого человека можно вернуть на путь истинный, только для этого нужно терпение и упорный труд.

Я вспомнил, как он жалел споткнувшегося Никоша, а сейчас вот он первый поверил в Оршоша.

Я уже решился и в самый разгар спора сказал:

— Оршоша отдавать под трибунал не будем. Он вернется к нам в роту.

В канцелярии воцарилась мертвая тишина.

ДОМА И ОРУЖИЕ

Солдаты готовились к принятию присяги. На партийном собрании много говорили о том, что нам нужно как можно убедительнее объяснить молодым солдатам значение защиты отечества. Правда, большинство солдат и без того знали об этом почетном долге каждого гражданина республики. О защите отечества мы не раз говорили на политзанятиях.

Лейтенант Крижан несколько раз просил меня как-нибудь зайти к нему на политзанятия, где, по его словам, сами солдаты высказывают довольно любопытные мнения. Он буквально блаженствует на таких занятиях, так как чувствует себя не столько командиром, сколько человеком, с которым солдатам бывает интересно вступить в дискуссию. Два часа проходят незаметно.

И вот однажды я зашел к нему на занятие. Прежде всего я услышал громкий смех, который сразу же прекратился при моем появлении. Только что оживленные лица солдат сразу же приняли официальное выражение.

— Продолжайте, продолжайте, — сказал я, — мне тоже хотелось бы услышать хороший анекдот. Забот всегда хватает, время от времени и забыться хочется.

Сказать-то я это сказал, а сам в душе злился на Крижана, который так не бережет учебное время и вместо того, чтобы знакомить солдат с политическими новостями, занимается черт знает чем.

Замешательство солдат говорило о том, что политзанятия они привыкли проводить с шуточками.

— Продолжайте занятие, — сказал я лейтенанту Крижану, и он с улыбкой спросил у рядового Кюрти, изображавшего что-то у доски:

— Словом, вот таким дегенератом выглядел ваш граф?

— Все они были такими, — заметил с места кто-то из солдат, не обращая внимания на то, что Кюрти отрицательно качнул головой:

— Если глава семьи и не зверствовал, то у него имелся управляющий, который умел как следует обирать крестьян.

— Что ты о тех временах помнишь! Ведь ты тогда был совсем ребенком, — отмахнулся от Кюрти Варга.

Кюрти весь покраснел, ноздри его задрожали. Я знал: это верный знак того, что он сейчас вспыхнет.

— Если бы твой отец был у графа в услужении, то ты помнил бы себя еще с люльки! У тебя, конечно, жизнь другая была. У вас и землица была, и свой домишко. А поденщика каждый, кому не лень, мог отлупить или же насмехаться над ним. В день святого Дьердя крестьянин всегда дрожал от страха, не прогневил ли он чем хозяина или сборщика налогов, как бы они не содрали с него больше прежнего. Да что тебе объяснять! Ты ведь все равно не поймешь! Болтаешь сам не знаешь что!