Читаем Особенный год полностью

— А разве можно поступить иначе? — перебил я прокурора. — Человек, совершивший преступление, должен понести за него соответствующее наказание.

Капитан немного помолчал, а потом спросил:

— Вы хорошо знаете этого человека?

— Да. Он рассказал мне историю своей жизни, — не колеблясь, ответил я.

— И его печальное признание не заставило вас задуматься? А вас не волнует то, что в тюрьме Оршош может стать окончательно погибшим для общества человеком?

— Не мы его толкнули на этот путь, он сам его выбрал…

— Не он один, — сказал капитан. — Вы и сами знаете, что его еще маленьким ребенком толкнули на этот путь. И когда? В первые послевоенные годы, когда жизнь была нелегкой, когда борьба с преступностью велась очень слабо. А ведь Оршош был малолетним ребенком!

— И что же вы теперь хотите делать? — спросил я прокурора далеко не спокойным тоном. — Уж не встать ли нам перед вором на колени и не попросить у него прощения?

— Речь идет не об этом! — осадил меня прокурор, слегка повысив голос. — Каждое преступление влечет за собой наказание. И я к вам пришел вовсе не затем, чтобы оправдывать Оршоша. Я представитель обвинения. Моя обязанность заключается в том, чтобы с помощью закона защищать военную дисциплину и порядок.

— Так в чем же дело?

— Скажите откровенно, вы уверены в том, что в данном случае мы имеем дело с профессиональным, неисправимым преступником?

— Он украл деньги у солдата, а этого, по-моему, нельзя прощать!

— Вы правы! Преступление нужно карать, но вопрос заключается в том, как именно.

— Он украл!

— А потом добровольно признался в этом.

— Но без раскаяния!

Капитан поднял вверх указательный палец и, немного помолчав, тихо спросил:

— А если это не так?

Я не знал, что ответить капитану, а он продолжал:

— Не сердитесь на меня за то, что я вам сейчас скажу. Я моложе вас, по-видимому, менее опытен, но в правонарушениях я разбираюсь лучше вашего. Оршош ребенком стал на путь преступления. Плохие родители воспитали из него воришку, а позже он привык к такой жизни и даже полюбил ее. И вот теперь представьте, что такой вот тип добровольно заявляет о себе, хотя прекрасно знает, что никто его ни в чем не подозревает.

Я задумался над словами капитана, вспомнил, как Оршош пришел ко мне, как дрожащей рукой протянул мне деньги. Я хорошо помню, каким голосом он признался мне в воровстве…

— По закону мы можем его осудить, — говорил капитан. — Но нам с вами сейчас нужно хорошенько подумать о том, не толкаем ли мы Оршоша, осудив его, еще ниже? Что он совершил? Похитил в общей сложности семьдесят форинтов, а затем добровольно заявил об этом. До сих пор у него не было взысканий. Да вы и сами написали в характеристике: «До этого случая никаких нарушений не совершал. Казался честным, трудолюбивым человеком».

— Все так и было. Свои обязанности по службе он выполнял исправно. Солдаты в роте потому и возмутились, что волк рядился в овечью шкуру…

— Ваше сравнение здесь не к месту. Не забывайте о том, что Оршош добровольно признался в содеянном.

Затем прокурор задал мне вопрос о дисциплине в роте, а получив от меня успокаивающий ответ, спросил:

— Могли бы вы сделать из Оршоша честного человека?

Я ждал этого вопроса и не удивился ему. Я видел, что прокурор не считает вину Оршоша настолько большой, что его непременно нужно подвергнуть тюремному заключению. И в то же время я еще не мог свыкнуться с мыслью, что человек, которого возненавидели все солдаты, может вернуться в роту.

Капитан, понимая мое положение, сказал:

— Разумеется, безнаказанно это Оршошу не пройдет. Мы будем просить командира полка, чтобы тот своей властью строго наказал его.

Капитан собрал свои бумаги и пошел к двери, но на пороге остановился и еще раз спросил меня:

— Справитесь вы? Силы у вас для этого есть.

— Постараемся, — тихо ответил я.

Услышав это, строгий прокурор улыбнулся:

— Нелегко вам будет, но нам с вами по роду нашей деятельности положено жертвовать собой ради подчиненных. Зато как приятно будет вспомнить это, если из Оршоша получится честный человек!

Капитан попрощался и пошел по коридору, но, дойдя до конца, остановился и сказал:

— Прежде чем направить его к вам в роту, я сам еще раз поговорю с ним.

Капитан ушел, а я, погрузившись в думы, стоял у стола, растерянный и обеспокоенный.

В этот час рота как раз вернулась с занятий. Солдаты шли строем и дели. И тут я подумал о том, что я-то согласился перевоспитывать Оршоша, а вот что скажут другие, я не знал. Разумеется, как командир-единоначальник, я имею полное право принимать решение один. Это верно, но что я могу сделать один, если мне не будет помогать вся рота? Что будет с Оршошем, если его будут ненавидеть солдаты, если соседи будут отворачиваться от него, если с ним никто не захочет разговаривать, а то еще, чего доброго, на каждом шагу будут попрекать его прошлым?..