Читаем Особенный год полностью

В самом конце конференции председатель в своем докладе отметил выступление капитана, и я полностью согласился с ним.

Вскоре после этого мне довелось встретиться с капитаном Эржебет Вагоне. Напомнив ей о ее выступлении на конференции, я заметил, что оно не всем понравилось. Она улыбнулась и ответила:

— Кто-кто, а уж я людей знаю. Вы думаете, мне неизвестно, что некоторые из них шепчутся за моей спиной? Правда, таких не очень много. Этим людям, знаете, никто не угодит. Когда я выступаю на каком-нибудь собрании, то всегда вижу их недовольные физиономии, на которых словно написано: «Ну, эта Вагоне села на своего любимого конька!» Но меня они этим еще больше разжигают. Пусть говорят что угодно. Кое-кто из них даже называет меня Бригадиршей. Ну что ж, это прозвище нисколько не оскорбительно, напротив, я им даже горжусь.

Помню, на первомайской демонстрации я несла знамя и как одержимая орала во все горло: «Да здравствует партия!» Мне не стыдно признаться вам, что я тогда даже ладоши себе отбила, так сильно хлопала. Кричала «ура» людям, которые, как позже выяснилось, оказались не очень хорошими. Но мне тогда все новое, пусть оно и не было свободным от ошибок, казалось великолепным после старого режима. Вы понимаете, товарищ, великолепным!.. Я вижу, мои слова кажутся вам несколько странными. Это оттого, что вы даже представления не имеете о том, как я жила при старом строе. Знаю, что и вам, и другим людям при хортистском режиме немало пришлось пережить, но такого, как мне, вряд ли. Если я вам все расскажу, вы даже не поверите…

Я молчал, давая женщине понять, что ее история интересует меня.

— Правда, рассказ будет длинным…

Я выжидающе посмотрел на нее, и она начала рассказывать.

— Жили мы в Уйпеште: отец, мать и шестеро детей. Отец много пил, часто скандалил с матерью, обижал ее, почти не приносил домой денег. На нас он, казалось, не обращал никакого внимания, и потому вся забота о детях лежала на плечах матери. Она бралась за любую работу, чтобы немного подработать: убирала у чужих людей, стирала им белье. Я и до сих пор не понимаю, как матери удавалось одеть и накормить такую ораву. Видимо, мы жили в большой бедности. Говорю «видимо», потому что мало чего помню: слишком маленькой была тогда. Все, что произошло позже, заслонило собой воспоминания далекого детства.

Случилось это летом 1934 года. Вечером, после очередного скандала, мать вгорячах схватила самого маленького моего братишку Гезу и убежала с ним из дому.

Мы с нетерпением ждали, когда мама вернется. Чтобы не уснуть, мы тихо перешептывались, лежа в кровати. Нам хотелось дождаться возвращения мамы, но она все не шла. В конце концов сон сморил нас, а когда мы проснулись утром, то, к своему ужасу, увидели, что мамы дома нет.

Отец согрел воды, чтобы мы могли умыться. Когда мы оделись, отец повел нас в город. Куда он нас вел, мы не знали, а спросить не решались. Сбившись в кучку на площадке трамвая, в котором мы ехали, боязливо озирались вокруг. Наверное, у нас был очень жалкий вид, потому что некоторые из пассажиров, проходя мимо, давали нам мелочь. Как сейчас помню, что, когда мы сошли с трамвая, у меня в кулачке были зажаты медные монетки.

На улице Юллеи, 88, размещался тогда детский приют. Мы, разумеется, не знали, куда нас привели, но смутно чувствовали приближающуюся беду. Отец ввел нас в длинный коридор и сказал, чтобы мы подождали его. Мимо нас провели группу стриженных наголо мальчиков и девочек. Нам захотелось поскорее уйти из этого здания, все равно куда, лишь бы только уйти, и мы робко двинулись по лестнице к выходу.

Отец, вернувшийся с какой-то женщиной в белом халате, догнал нас на лестнице.

«Это они?» — громко спросила женщина отца. И он что-то тихо прошептал ей на ухо.

Пожилая женщина понимающе кивнула и жестом подозвала нас к себе.

«А вы можете идти», — сказала она отцу.

Отец помахал нам рукой и уже на ходу промолвил:

«Дети, за вами придет мама!»

Не успел он дойти до двери, как я разревелась. Следом за мной словно по команде захныкали братишки и сестренка. Мы бросились к отцу, кричали, чтобы он подождал нас…

Сейчас уже не помню, кто первым запнулся и упал на лестнице: трехлетний Пали, двухлетняя Жужика или я сама? Помню только, что все мы так и покатились по лестнице вниз… На какое-то мгновение я увидела лицо отца. Сначала он остолбенел, затем нерешительно сделал шаг по направлению к нам, но потом резко повернулся кругом и выбежал в дверь.

Не могу вам описать, какое чувство охватило меня в тот момент. Отец и до этого обращался с нами не очень-то ласково, и тем не менее я его любила. Но там, в коридоре приюта, моя любовь к нему кончилась, вернее говоря, неожиданно оборвалась. Ушибов от падения я не ощущала, только ужасно болело что-то внутри. Я чувствовала себя несчастной, всеми покинутой сиротой. Когда слезы высохли на моих глазах, я села и бессмысленным взглядом уставилась в пустоту.