Читаем Оскал смерти полностью

И вот мы снова на передовой. Но какой разительный контраст с тем, что было раньше! Теперь это была статичная война: патрули, разведывательные рейды, снайперы и, как всегда, досадно неожиданные артиллерийские обстрелы — как составные части обязательной ежедневной программы, в результате которой при всей статичности мы все же имели и почти ежедневные потери. Труднее всего оказалось внушить нашим солдатам серьезное отношение к подобной статике: приходилось постоянно твердить им о том, чтобы они не расслаблялись и сохраняли повышенную бдительность. Мой перевязочный пункт располагался примерно в пятидесяти метрах от командного пункта, что раздражало меня, но я так и не стал обременять себя организацией каких-то перемен на этом относительно спокойном участке фронта. Единственным местом, где проявлялась регулярная боевая активность, было, как всегда, Гридино. Если нарушалось спокойствие на нашем участке, то это происходило всегда с той стороны, которой он примыкал к сектору у Гридино, т. е. на нашем правом фланге. Эта часть линии обороны удерживалась Бёмером и его отдохнувшей 11-й ротой, а Шниттгер и его люди находились в заслуженном резерве.

За три или четыре дня мы уже вполне освоились на новом месте и чувствовали себя в Клипуново так, как будто были там уже давным-давно. Серьезную проблему представляли собой вражеские снайперы, но мы частично решили ее, понастроив везде, где только можно, снежные стены и соломенные изгороди, мешавшие их прицеливанию. Русские вполне могли также неожиданно выпустить несколько пулеметных очередей по главной улице деревни, причем в любое время дня и ночи. Хоть стрельба и не была прицельной, это все же доставляло досадные неудобства, поскольку в каждый из таких моментов приходилось падать ничком в снег, что, впрочем, мы делали уже автоматически. Новички, только что прибывшие из Германии, находили в этом, однако, даже какое-то удовольствие.

Но и эти же самые новички не могли пока по достоинству оценить наш мрачноватый фронтовой юмор. Однажды, например, я зашел по какому-то делу к Шниттгеру, который сидел в тот момент за столом в своем доме и писал письмо родителям одного из новобранцев, убитого накануне русским снайпером. Несколько его бывалых ветеранов, удобно расположившись у печи, предавались тем временем праздному ничегонеделанию.

— Как ты написал, Шниттгер, что он погиб смертью героя? — спросил один из унтер-офицеров.

— Выполняя свой сыновний долг перед фатерляндом… — с усмешкой подхватил кто-то еще.

— Перед лицом упорно наступавшего врага, — добавил третий, и вся компания разразилась зычным хохотом.

На самом деле этот не слишком веселый эпизод выглядел, со слов Шниттгера, примерно так: один из новобранцев вышел ночью в туалет на улицу и решил воспользоваться для справления своей надобности специально организованным для этого отхожим местом на заднем дворе дома, которое представляло собой всего лишь широкую доску, перекинутую через край воронки от взрыва. Русский снайпер тщательно прицелился по неподвижно сидящей цели, и новичок упал замертво в воронку.

— Никто так и не хватился его до самого утра, — закончил Шниттгер, а затем добавил с укоризной: — Вот видите, герр ассистензарцт, даже вы улыбаетесь!

Если отбросить драматический аспект случившегося, то ситуация была действительно комичной. Однако подобный комизм мог быть оценен лишь людьми, видевшими собственными глазами сотни и тысячи смертей, но никак не необстрелянными новичками.

Шниттгер вернулся к написанию письма родителям этого бедняги, а я отправился через всю деревню к позициям Бёмера. Чуть не забыл упомянуть, что я в тот день исполнял весьма лестные для себя обязанности командира батальона, поскольку Ноак, воспользовавшись затишьем, отправился в штаб полка в Малахово. Если не считать меня и Бёмера, чья рота удерживала наиболее опасный сектор обороны, у Ноака на тот момент было в подчинении лишь пять офицеров, да и те все неопытные, только что из Германии. Но я был почти совершенно спокоен, так как знал, что за ближайшие сутки вряд ли произойдет что-то экстраординарное.