Читаем Ошибки рыб полностью

Это должен был быть новый город с новым центром, где главными героями стали бы празднества, похороны и парады, город, в котором не строили свои долбаные дворцы царям царские сатрапы, где не взрывали церквей, их строить никому в голову бы не пришло. Никакого старья. В музеях нового града выставлялась бы только советская живопись; герои ОСТа, скажем, босые ткачихи, существа с лицами, писанными по иконописному канону (но сплошная героическая плоть, никаких молитв, ихнего духа, химеры совести, совесть только социально обусловленная — местного пошиба стыд).

Скульптуры в Южном Ленинграде пусть стоят только свои и для своих, никаких монархистов, гуманистов и формалистов. Ленин и Ленин (поначалу — и Сталин), соратники, герои, Рабочий, Колхозница, Девушка с веслом, Космонавт непременно на проспекте Космонавтов, впрочем, это позднее, а поначалу — Летчик. Из писателей только Пушкин. В районе речного вокзала, лучше ближе к Рыбацкому, — Петр Первый, монументальный, с портальный кран, в голове глушилка для вражеских «голосов» и отгонялка для птиц (пусть ЛИАП с Военмехом проектируют), чтобы не гадили на лицо скульптуре и гнезд поганых в ушах и на треуголке не устраивали.

Ширина проспекта, проспектов и площадей должна быть такой, чтобы при атомном взрыве развалившийся дом не образовывал завала на транспортной артерии (что не только архитекторам, но каждому школьнику на уроке ГО давно разъяснили). Само собой, метро. Побольше кинотеатров. Непременно ДК. Хорошо бы какое-нибудь производство, чтобы где жили, там и работали. Бетон и стекло!

С парками нечего возиться, буржуазная возня, дорого, да и разучились; пусть будут бульвары! Бульвар Новаторов, бульвар Авиаторов. Во дворах разрешить жителям сажать деревья и коллективные цветники. Но деревья пусть растут только до четырехметровой высоты, потом их спиливать и сажать новые. Конечно, роддом. Дворец бракосочетания. Хорошо бы Дворец спорта. Обязательно стадион! Или спортивный комплекс. Пара ПТУ. Несколько площадей, просторов простора. Новый город радиофицировать, чтобы музыка и правительственные речи парадов, марши похорон, сообщения («Все на субботник!») были слышны всем. Светлые типовые многоэтажки! Кварталы и комплексы типовых зданий! Побольше равенства народу!

В конце 60-х в общей компании пьяный комсомольский работник сказал Хану Манувахову: «Народ? Что такое народ? Это малайцы на скотовозках».

Очевидно, имел он в виду общественный транспорт.

Развитую систему общественного транспорта жителям новостроек! И подумайте, как следует подумайте о размещении новейшего тюремного комплекса, это вначале как-то вовсе упустили. А солярии на крышах? Ведь у нас будет Город Солнца! Тогда и установки, чтобы облака разгонять. А вот это лишнее, управятся с самолетов в дни особо ответственных торжеств. А воспитательная роль детских площадок? О, и она! Ракеты! Космодромы! Побольше космоса у песочниц! А кладбище? Лучше крематорий.

Крематорий, как известно, был замещен Парком Победы. Я писала Парк Победы, но в прудах его вечно пропадали отражения, стояла мертвая вода. По выходным по этой самой причине я перебиралась с этюдником на Обводный. Наконец-то мне стали удаваться оттенки серого цвета, но не серебро мерцало в них, а ртуть со свинцом.

Пока писала я фасад знакомого дома на Обводном (старательно вводя в свинцово-серый дозу лимонно-желтого, колер самородной серы), дом стал играть со мной в будущее, обветшал, расселился, припылил стекла необитаемых квартир, приотворил кое-как заколоченную раскупоренную дверь центральной парадной, стал домом последнего пятнадцатилетия двадцатого века.

Я вошла, повинуясь немому приглашению двери, зная, что сейчас увижу торговца кошками в последний раз.

В предпоследний встретился он мне в подземном переходе метро на Невском: молодой, много моложе меня, в белых кроссовках. Он торговал котятами и кошками. Котята в тесном ящике из оргстекла спали, ползали друг по дружке, пялили глазенки. Щенки спали в картонной коробке.

— Так вот почему ты назвался торговцем кошками.

— О, кого я вижу! Мы в летах, в бедности. Вырядилась моя Коко Шанель в секонд хэнд.

— Подлый коробочник!

— Статью вчерашнюю прочитала в тупой либеральной газете? Что ж, у меня нынче такой бизнес.

— Другого не нашлось?

— Этот веселее. Не делай злые глазки. Не вздумай закатить мне оплеуху. Вон милиционер идет. Заберет тебя как бомжиху за хулиганство.

— Может, он тебя заберет за незаконную торговлю в переходе.

— Ни в коем разе. Я ему взятку дал. Он меня крышует. А ты уходи, не мешай торговле. На досуге думай обо мне. Мое предложение остается в силе, рыжая. Вдарим по календарям. Мне никакой для этого косоуровский «лифт» не нужен. Сам справляюсь, могу тебя прихватить. Омолодишься, разживешься. На мобильник, дарю, голодранка, своего-то небось нет. Там моего второго телефончика номерок. Звони, когда надумаешь.

— Подлый живодер!

Я швырнула ему под ноги мобильник.

— Женщина, в чем дело? Проходите, проходите, — сказал милиционер. — Тихо себя веди, скромно, а то в кутузку загремишь, мало не будет, что стоишь, вали отсюда, старая сука.