Читаем Ошибка природы полностью

— Они, между прочим, были свидетелями преступления, — заметила я. — В Штатах, например, вообще существует программа охраны свидетелей. От меня они не сбегут. И пока они у меня, они под надежной охраной…

— Вашей? — он откинулся на спинку стула и постукивал карандашом по краю стола, насмешливо рассматривая меня сквозь частокол полуопущенных ресниц.

— Не только моей, но и вашей, — спокойно ответила я.

Если бы он не был таким же рыжим, как я, влепила бы ему по первое число.

Но солидарность рыжих не давала мне права это сделать. Я относилась к нему, как к брату. Вредному, занудному, и все-таки — такому же отмеченному солнцем и осмеянному окружающими.

Вам этого не понять. Вам же никогда не орали в детстве «рыжий, рыжий, конопатый убил дедушку лопатой!».

Вас никто не называл «Морковкой».

Видимо, Ванцов тоже воспылал ко мне такими же чувствами «родственника» по несчастью. Потому что, подумав, вздохнул тяжело, как палач, все-таки решивший на собственную беду не отрубать голову Марии-Антуанетте.

— Ладно, — сказал он. — Сделаем так. Я выясню, что там за ферня с этими воспитателями. Если все, рассказанное вашими девицами, правда, поищу им другое пристанище. Пока пусть живут у вас. Только одно условие!

— Какое? — спросила я, поднимаясь.

— Не лезьте с Лариковым в дело Гордона, — попросил он.

Я вздохнула. Мне очень хотелось влезть в это дело, но свобода девчонок была дороже.

— Хорошо, — согласилась я.

Он взглянул на меня с сомнением. Будучи сам рыжим, он не мог не знать, что рыжие — чрезвычайно хитрые собаки!

Так что теперь я спокойненько торчала в собственном офисе, а Лариков делал вид, будто решает мою дальнейшую судьбу.

Я, в свою очередь, тоже делала вид, что очень сожалею о дурном своем поведении, а сама в то же время упорно притягивала за уши к двум странным происшествиям несчастного датского принца, историю которого Шекспир раздул до масштабов вселенской трагедии.

То есть сначала-то я честно пыталась поместить «человека-невидимку» в Сонину квартиру. Причем, черт знает почему, мне в голову пришла некая мысль.

Я даже сама посчитала ее безумной.

В конце концов поклонник Шекспира заявился бы в Чистый переулок в роли Тени отца Гамлета. Произнес бы грозно и загадочно, что дико извиняется, но кинжал уж занесен и лезвие в лунном свете уж сверкнуло.

То есть не в лунном свете, а в свете утренней зари!

Я окончательно запуталась и потеряла нить рассуждений, так чудесно скользящую в моем сознании.

Мой взгляд, доселе рассеянно блуждающий по страницам бессмертной трагедии, вдруг остановился на следующих строчках:

Сердце в моей груди затрепетало, как птица, запертая в клетку.

Ответ Гертруды я прочесть не успела. Только первую строчку: «Я лучше свижусь с ней».

Потому что надо мной навис Лариков и, угрюмо посмотрев сначала на книгу, потом мне в глаза, спросил зловещим тоном:

— Александра, свет очей моих! Я просил тебя не ввязываться в это дело?

Я кивнула, пытаясь вернуться к книге, которая сейчас волновала меня куда больше нотаций моего бесценного начальника.

— Тогда какого черта?

О боже! Я и не знала, что Лариков умеет реветь, как подстреленный вепрь!

Удивленно вскинув глаза, я увидела, что он и сам испугался собственного вопля. Во всяком случае, отпрыгнул от меня с таким выражением, будто это я, а не он, орала тут во всю мочь своих легких!

— Андрей Петрович, — тихо сказала я. — Всю глубину вашего гнева я уразумела. Свою позицию поясню, если вы, конечно, выслушаете меня без ваших комментариев.

Он хотел возразить, причем, думаю, с обильным использованием ненормативной лексики, но пробурчал:

— Во-первых, ты идиотка, которая лезет в темный подвал, рискуя жизнью.

— Там были дети, — напомнила я.

— Дети могли оказаться бандитами. Это во-первых. А во-вторых, этот Ванцов не любит, когда кто-то влезает в его дела, а ты еще не знаешь, кто это такой!

— Знаю, — сказала я. — Очень милый молодой человек. И мы с ним обо всем договорились. А теперь, если вы пришли в себя и соблаговолите выслушать меня, попытаюсь объясниться.

Он скрестил руки на груди и слегка наклонил голову, насмешливо давая понять, что он весь внимание.