«Как-то раз Г’нда Ке пригрозила, что мне от неё никогда не избавиться. Наверное, так оно и есть: если она жила только ради того, чтобы творить зло, то и прожить может столько же, сколько существует само зло. То есть до скончания времён, ибо зло вечно».

Или:

«Такова её месть нам, лицезревшим мнимую смерть этой проклятой колдуньи. Уалицтли она даровала лёгкую кончину, а для меня приготовила смерть долгую и мучительную. Интересно, что стало с тем, уж и вовсе ни в чём не повинным тикитлем из Бакума?»

Последняя запомнившаяся мне мысль была следующей:

«Эта тварь наверняка откуда-то наблюдает за мной и потешается, видя моё отчаянное положение и безнадёжные попытки выжить. Чтобы ей провалиться в Миктлан — и надеюсь, мы там никогда с ней не встретимся! Я вверяю свою судьбу богам ветра и воды и буду надеяться, что заслужу Тонатиукан, когда умру...»

И, чувствуя, что сознание угасает, я, смирившись с неизбежным, отбросил весло и растянулся на дне акали...

* * *

Я уже говорил, что и ныне большую часть нашего с Уалицтли плавания вспоминаю с удовольствием. Разумеется, мне бы хотелось, дабы всё сложилось иначе: чтобы добрый тикитль не пропал, а сам я поскорее увидел Ацтлан и мою дорогую Амейатль, а потом, прибыв к Ночецтли и своей армии, развернул давно затевавшуюся войну. Но, с другой стороны, сложись всё именно таким образом, я не пережил бы совершенно невероятные приключения и не встретил бы необыкновенную молодую женщину, которую полюбил на всю жизнь.

25

Не то чтобы я спал, но сочетание невыразимой усталости, вызванной голодом, слабости, солнечных ожогов, изнурительной жажды и упадка душевных сил породило во мне вялость и безразличие ко всему, лишь иногда прерывавшееся приступами отчаяния. Во время одного из таких приступов я поднял голову, и мне показалось, будто на горизонте, там, где море сходится с небом, маячит пятно суши. А поскольку находилось оно там, где никакой земли быть не могло, я счёл это бредовым видением и, почувствовав, что вновь проваливаюсь в небытие, даже порадовался этому.

Однако при следующем пробуждении меня ждало нечто ещё менее вероятное, чем призрак суши посреди океана, — я почувствовал, что кто-то брызгает мне на лицо водой. Овладевшее мной безразличие было столь велико, что моё сознание, без малейшего страха, отстранённо отметило: скорее всего, мой чёлн захлестнуло волной и очень скоро он вместе со мной пойдёт ко дну. Но вода продолжала брызгать мне в лицо, попадая в ноздри, так что в конце концов я невольно открыл сухие, потрескавшиеся, склеенные губы. Моим притупленным чувствам потребовалось время, чтобы осознать, что вода пресная, а не солёная. Ну а когда я это понял, мой затуманенный разум стал оживать, пробиваясь сквозь слои безразличия и бесчувственности. С усилием я открыл слипшиеся веки.

Глаза застилала пелена, но мне всё же удалось разглядеть две человеческие руки, выжимавшие губку, а потом ещё и чрезвычайно красивое лицо молодой женщины. Такое же свежее, сладкое и прохладное, как спасительная вода.

«Наверное, — тупо размышлял я, — это Тонатиукан, Тлалокан или какой-нибудь ещё из благословенных богами загробных миров. А эта женщина — потусторонний дух, встречающий умерших. Если смерть такова, то быть мертвецом не так уж плохо».

Так или иначе, умер я или нет, но зрение моё понемногу стало восстанавливаться. И мне даже удалось слегка повернуть голову, чтобы разглядеть духа получше. Дух в обличье женщины, чью наготу прикрывали лишь длинные волосы да мужская набедренная повязка макстлатль, стоял рядом со мной на коленях. Другие духи, видимо собравшиеся приветить меня, толпились рядом. Они различались по росту, комплекции и возрасту, но все выглядели женщинами и все были одинаково одеты. Или, точнее, одинаково раздеты.

«Но, — тупо задавался я вопросом, — действительно ли меня здесь привечают?» Хотя прекрасное неземное существо пробудило меня и освежило водой, разглядывал меня этот дух в женском обличье не слишком доброжелательно, да и в голосе незнакомки звучало лёгкое раздражение. И, любопытное дело, говорил этот дух вовсе не на моём родном языке науатль, хотя в загробном мире ацтеков следовало ожидать именно этого. Однако здесь звучал поре, язык пуремпеча, причём незнакомый мне диалект. Моему притупленному сознанию потребовалось некоторое время, чтобы разобрать повторяемые вновь и вновь слова:

— Ты явился слишком рано. Тебе нужно вернуться.

Я рассмеялся, вернее, хотел рассмеяться. Правильнее всего будет сказать — прокаркал, на манер морской чайки. Да и голос мой, когда мне наконец удалось выдавить из себя несколько слов на поре, тоже, наверное, звучал как карканье.

— Ты... должна понять... я явился сюда не по своей воле. Боги перенесли меня... даже не знаю куда.

— Ты правда не знаешь? — спросила она менее строго. Я покачал головой, очень слабо, но мне не стоило делать и этого, ибо сознание моё тут же помутилось снова. Правда, уже проваливаясь во мрак, я успел расслышать и понять её последние слова.

— Ийа омекаучени уаричеуарт.

Что означало: «Это острова Женщин».

* * *