Читаем Осада Ленинграда полностью

Около 5 часов вечера я был дома, где, конечно, сильно тревожились. Мне дали что-то поесть. В это же время грузили вещи на санки, стоящие во дворе. На оставляемую квартиру я получил т. н. броню, гарантирующую ее от вселения и занятия. Основанием брони было специальное постановление Ленсовета относительно жилой площади научных работников. Было, однако, уже известно, что в нее намеревается вселиться и захватить со всем остающимся имуществом продавщица ближайшего магазина, пассия начальника районного отделения милиции. Эта особа, совершенно пьяная, приходила даже незадолго до моего возвращения смотреть «свою новую квартиру». Появление пьяной женщины представляло в те дни нечто совсем исключительное. Захват же квартиры при некоторых связях – довольно обычное явление. Больше по инерции я пошел к управдому, молодой девчонке также со «связями», чтобы предупредить об этом и напомнить о моих правах. Дома ее не оказалось. Может быть, не хотела показываться, будучи уже заодно с этой дульцинеей и ее покровителем. Единственно, что можно было сделать, – это написать, стоя в полутемном коридоре, письмо. Внутренний голос говорил, правда, стоит ли из-за этого задерживаться. Не вселится продавщица, вселится позже кто-нибудь другой. Какие могут быть брони в городе, ставшем фронтом и к тому же без тыла. Сейчас же следует только уходить от смерти, которая висит над всеми, и продавщицей, и возможными другими претендентами. Перед выездом я забежал еще в соседнюю квартиру. Там, в большом зале, какие были в старых барских домах, умирала еще сравнительно молодая дама, знакомая нашей семьи от предреволюционных лет. Ее родные и другие жильцы квартиры умерли от голода раньше. Она была девятой по счету. С комнатой, где лежала умирающая, у меня было связано много воспоминаний. В ней собиралось на протяжении всей моей сознательной жизни от юных лет большое интересное общество. Здесь прошла вся послереволюционная история страны… Здесь столько было сказано, продумано и пережито. Тогда же, в сумерках наступавшего вечера, промерзшая и безмолвная, с холодной буржуйкой посередине, с разваленными и разбросанными вещами, она так же имела вид чего-то умирающего или уже умершего. Моя знакомая нашла в себе силы несколько раз простонать: «Я рада за вас, что вы уезжаете». Я обещал передать ее сыну, находившемуся в армии, все о последних днях в Ленинграде.

После этого завернул еще раз в мою квартиру, ставшую также какой-то чужой и не имеющей никакого отношения ко мне, запер ее на ключ и спустился к санкам, где меня ждали. В голове невольно мелькнуло – я стал бездомным. Совсем так, как представлял себе раньше, понимая, что означает всякая серьезная война для Советского государства. Хотя нет, не так. Тогда я ничего не знал о дистрофии, – опухших недвигающихся ногах, окоченевших суставах рук и тяжести, тяжести собственного тела. Не представлял себе беспощадного мороза и такого мучительного голода.

Нужно было, однако, спешить на вокзал. Вещей набралось много. Кроме необходимых вещей для жизни стремились взять все, что может быть обменяно на продукты. Один большой чемодан занимали более дорогие и необходимые мне книги. Все это было погружено на трое детских санок. Одни санки должна была везти нанятая за хлеб женщина. Затем пришли провожать двое привязанных к нам детей-подростков из семьи, имевшей счастье быть более сытой. Движение с вещами было крайне тяжело. Ленинград совсем не чистился. Его улицы были сплошь в ухабах, рытвинах, ямах. Санки часто опрокидывались, вещи рассыпались, их нужно было вновь перевязывать. Все шло очень медленно. Между тем час отправления поезда приближался. На беду, начало темнеть. Это совсем усложнило передвижение. Попытки нанять какой-либо изредка проезжающий грузовик оказались безрезультатными. Есть, однако, старая русская пословица «Свет не без добрых людей». Сохранилась она в советской жизни и даже в умиравшем в те дни Ленинграде. Один прохожий, видя, как мы надсаживаемся, предложил помочь. Наиболее тяжелые санки он провез около километра, что несколько подвинуло дело. Вскоре после его ухода удалось нанять везти санки за деньги и хлеб какого-то другого человека.