Читаем Осада Ленинграда полностью

Утром следующего дня на улицах Ленинграда можно было видеть особенно лихорадочное движение эвакуирующихся людей. Многие из них везли на санях узлы, собранные и связанные явно наспех. Я не мог, конечно, предположить, что в этом заключается некоторое облегчение выезда для нас. Придя же в институт, узнал, что эвакуация высших учебных заведений откладывается на два дня и произойдет 18 марта. Это улучшило положение и в институте, где оказалась масса дел, и дома, где было совсем невыносимо сделать что-либо в один день. Причиной задержки явилось следующее. Неожиданно в административном порядке срочно эвакуировались, точнее выселялись, все лица немецкого, эстонского, финского и другого иностранного происхождения, а также все, имевшие какую-либо судимость по политическим делам. Как всегда, при таких скоропалительных актах произошло много путаницы. В число лиц иностранного происхождения попали русские с сомнительно звучащими, не по-русски, фамилиями, а среди «имевших политическую судимость» оказались лица, не имевшие вообще судимости. Большинство людей невольно радовалось, получив неожиданную возможность спастись из умирающего города. Отдельные люди, особенно из категории судившихся, все же протестовали, помня о возможных последствиях в будущем. Однако их попытки восстановить свою добропорядочную политическую репутацию оказались безрезультатны. Власти были непреклонны. Для пересмотра дел, надо думать, не было ни сил, ни времени. Самый факт внеочередной эвакуации «политически сомнительных» вместо такого же числа людей, не только «политически преданных», но умирающих и страстно жаждущих спасения, представлял собой все же один из шедевров политики советского правительства.

Я часто думал, что было действительной причиной нашей эвакуации. Потеря большой части научных работников и студентов, умерших от голода, заставила, конечно, правительство подумать о спасении оставшихся в живых. Доказательством в этом отношении было то, что везли не куда-нибудь, а на Северный Кавказ, на курорты. Но было еще и нечто другое. По дороге на Кавказ я узнал, что ряд старых профессоров, не захотевших эвакуироваться, вызывался в НКВД и подвергался крайне неприятному допросу о причинах нежелания уезжать из Ленинграда. Некоторые из них позже были арестованы. Все это заставляло думать, что голод голодом, но есть и другие причины эвакуации. В те дни возникла еще раз опасность попытки вторжения осаждавших город немецких войск. Это, очевидно, побудило выслать срочно всякие политически сомнительные элементы. Это, надо полагать, побудило вывезти и высшие учебные заведения.

Дни, предшествующие отъезду, были таковы, что лучше их не вспоминать. Тяжелы всякие сборы наспех, когда нужно бросать жилище, имущество и идти куда-то в неизвестность. Когда же это приходится делать обессилевшим людям с больными руками, с плохо двигающимися ногами, в промерзшем помещении, при отсутствии самых необходимых условий, начиная со света, то они просто кошмарны. В предвыездные дни, с утра до 4–5 часов, я должен был проводить в институте. Вся тяжесть сборов легла на жену, которой приходилось, кроме того, много бегать, чтобы продать более ценные вещи. Ей удалось даже продать кое-что из мебели, конечно, за бесценок. Много помогла крайне самоотверженная помощь недалеко живущих и еще физически крепко державшихся знакомых. Через них удалось дать знать об отъезде близким мне людям. Некоторые пришли попрощаться, но дошли с трудом, были совсем плохи. Мой брат умер, как я узнал позже, через несколько дней после моего приезда на Кавказ.

18 марта, к 12 часам дня, я пришел в институт, чтобы получить эвакуационное удостоверение. Там собралась уже большая толпа студентов, профессоров и преподавателей. В промерзшем зале сидели на стульях, столах, просто стояли. Служащая, отправленная за удостоверениями, в назначенное время не вернулась. Прошел час, два, три. Присутствующие стали волноваться. Поезд уходил в 7 часов. Все должны были бежать еще домой за много километров, а оттуда с вещами также несколько километров к вокзалу. Только в половине 4-го появились долгожданные удостоверения, задержанные по причине каких-то обычных неполадок.