— Это не моя прерогатива, господин комиссар, кто и кого сажает в камеру. Мое дело вести протокол и правильно его подшить в дело. Главное, чтобы все было по закону. И соблюдалась утвержденная процедура. Я свое дело выполняю всегда добросовестно.

Я дал ему ознакомиться с указом короля о создании ЧК и рескриптом о своем назначении ее комиссаром. И с приказом об аресте офицеров контрразведки за пособничество врагу.

— Признаете мою власть законной, господин Громмель?

— Не буду отрицать очевидного, — ответил он.

Я встал, положил его связку ключей в карман и предложил:

— Пойдемте.

— Куда, господин комиссар? — В глазах канцеляриста впервые блеснуло что-то тревожное, особенно после того, как я, сняв с вешалки кобуру, уложил в нее пистолет.

Ох как часто я жалею о своей летной кожанке из моего мира, когда застегиваю это творение местных скорняков. Да вот засада — там застежка «молния», повторить которую мне никак не удается. Так и лежит удобная летная кожанка из хорошо выделанного шевро в сундуке у дяди Оле на горе Бадон.

— В ваш кабинет здесь пройдем. Мне нужны дела на некоторых заключенных, — ответил я, надевая на голову кожаное кепи. — Архив ваш тоже там?

— Там, все там, — вздохнул он, поднимаясь.

— Кто кроме вас работал с архивом?

— Только я, господин комиссар. Аристократы ленивы для этого. Отдадут приказ — я и разыщу, что требуется.

В кабинете писаря, действительно каморке три метра на два, Громмель быстро отыскал в неглубоких шкафах дела инженеров, томящихся в узилище. И даже выдал парусиновый портфель для их переноски. Также я приказал отыскать свое прошлогоднее дело, оказавшееся вполне объемным — аж в два тома, и для него выбил еще один портфель.

Только успел хрупнуть застежками, как пришли доложить, что меня какие-то офицеры кличут.

— Придется вам досыпать в камере, Громмель. Но думаю, что это ненадолго, — сообщил я канцеляристу.

В ответ тот просто пожал плечами. Не как фаталист, а скорее как стоик, который давно выяснил, что все в этой жизни временно.

— Я с вами не прощаюсь, господин Громмель, — сказал я напоследок. — Вы уже выслужили пенсию?

— Давно.

— Вот и хорошо. Примите без озлобления некоторое стеснение вашей свободы на первых порах. Вы один из ключевых свидетелей. Идет следствие. Надеюсь, что оно не затянется.

На это он мне ничего не ответил. А у меня же на него появились определенные виды. На заводе мы уже стали тонуть в бумагах.

Заперли архив, и Громмеля увели в подвал. Пока в одиночку.

Портфели я отдал Тавору, сказав, что он за них головой отвечает.

В кабинете начальника контрразведки меня ожидал, покуривая, армейский капитан в полевой форме с пистолетом Гоча на правом бедре. Довольно молодой. Лет двадцати пяти.

— Комиссар Бадонверт? — спросил он меня, вставая.

И удовлетворившись моим ответом, представился:

— Я Фазан.

— Восемь, — сказал я.

— Четыре, — ответил мне он.

Все правильно. Пароль по ведомству Моласа на сегодняшний день «двенадцать». В любом наборе цифр. Притащил я сюда такой пароль из Российской армии. Генералу Моласу он очень понравился.

— Принимайте заведование, капитан, — сказал я, — а мне пора во дворец на заседание ЧК.

Уже в карете я засунул портфель со своим делом в рундук под сиденьем, туда, где лежал мой личный ручной пулемет с десятком запасных снаряженных дисков. Мало ли что может случиться. Раз я уже попадал в дороге в переплет с одним револьвером в руках. Больше не хочу. Второй портфель с делами инженеров пристроил рядом на сиденье. Его я отдам принцу. Он у нас председатель ЧК.

А дело на меня я на досуге почитаю. Детективов тут пока как литературного жанра нет, вот и заменит…

Доехали быстро. Пароль для улицы был «пятнадцать». Те, кто его не знал, могли передвигаться только между блокпостами. Конки вообще сегодня на линию не вышли.

А в городе совсем рассвело. Клумбы с поздними цветами радовали глаз на бульварах. Только вот останется ли Будвиц таким городом, как был, каким я его полюбил, я не поручусь. Кто бы раньше знал, чем обернется моя приватная пьянка с кронпринцем на полигоне? «Без лишних ушей».

26

Вернувшись из дворца на завод, вызвал поверенных и отдал им чертежи застежки-молнии. Пусть хоть принцип запатентуют, раз мне сделать ее не удается.

Дневная горничная подала обед. Эта тетка была не так соблазнительна внешне, как ночная горничная у Гоча, зато очень вкусно готовила.

Однако аппетиту мешали мысли, роящиеся в голове после первого заседания ЧК. Там меня сердечно поблагодарили за привезенные дела инженеров и прояснение обстановки с доказательной базой измены офицеров контрразведки, а заодно мне под протокол вынесли порицание в излишне жестких методах захвата здания контрразведки — все же это не вражеский объект, чтобы устраивать в центре города взрывы и пулеметную пальбу. Поэтому от дальнейшего расследования меня отстранили и сослали на фронт. Однако в комиссии оставили и полномочий не лишили. На фронт я поеду как комиссар. Узко — как комиссар броневого отряда. Широко — как королевский комиссар вообще, полномочный представитель ставки верховного главнокомандования, так сказать…