Читаем Орленев полностью

взрослению человека. Тем трагичней, что его талант — с про¬

блесками гения и без всякой шлифовки — был недостаточно во¬

оружен для такого служения.

Иногда сознание этой невооруженности причиняло Орленеву,

я бы сказал, физические муки. В своих воспоминаниях он откро¬

венно об этом рассказывает. В одно из его последних при жизни

Чехова посещений Ялты, зная о ссоре Антона Павловича с Су¬

вориным, он попытался как-то наладить их отношения. Чехов

пошел па это неохотно, но, когда состоялась встреча и завя¬

зался разговор, он увлекся. Суворин тоже был в ударе. Орленев,

единственный свидетель их диалога, был буквально ошеломлен

этим празднеством ума: они не старались понравиться друг другу

или в чем-то перещеголять друг друга, они держали себя с есте¬

ственностью, в которой нельзя было разглядеть и намека на игру.

Орленев гордился дружбой с «этими бесконечно интересными

людьми», по своей наивности не понимая злого цинизма Суво¬

рина, на семьдесят третьем году жизни записавшего в своем

«Дневнике»: «Надо начать писать о том, что я думаю». Теперь,

молча вслушиваясь в беседу Чехова и Суворина, он сравнивал

широту их образованности со своей немудрой доморощенностью.

Они представляли в глазах Орленева интеллект на его вершинах,

он же был только ни в чем не компетентным, любопытствующим

слушателем. Потом, когда Суворин ушел, Орленев спросил у Че¬

хова, почему он называет его интеллигентом, ведь, кроме актер¬

ской профессии, он мало что знает и мало что умеет. Ответ Че¬

хова я воспроизвожу полностью, как он записан в книге Орленева:

«. . .Вам помогает разбираться во всем ваша большая, исклю¬

чительная интеллигентность — ее в вас разбудили не гимназия и

не университет, а ваши роли, в изучение и обдумывание которых

вы так упорно, так проникновенно углублялись; вам помогает

творить ваше воображение, ваша душа, воля, ваш темпера¬

мент. ..»

Нельзя ручаться за подлинность этих слов, восстанов¬

ленных по памяти и мало похожих на чеховскую речь, но их суть

выражает характер отношения Чехова к Орленеву.

Да, интеллигентность Орленева — понятие не цензовое, не со¬

словное; это степень духовной зрелости и итог самовоспитания,

продолжавшегося десятилетия. В театральной литературе очень

много говорилось о раздерганности и беспорядочной импульсив¬

ности его артистической натуры. Это верно, если только добавить,

что при всей стихийности его искусства он был неистовым труже¬

ником. И заметьте, что в его игре, несмотря на отсутствие школы,

не было и следа любительства. Осенью 1926 года, после гастролей

Орленева в Ленинграде, К. Тверской, споря с критиками, кото¬

рые отзывались об игре актера в «снисходительно-скорбном тоне»

(он-де был хорош когда-то, в необозримом прошлом), справед¬

ливо писал в журнале «Рабочий и театр», что «громадный талант

и незаурядная техника этого самобытного и оригинальнейшего

мастера сцены представляют и сейчас несомненную объектив¬

ную и безотносительную ценность» п. Время коснулось его искус¬

ства, но ведь оно коснулось и его сверстников, служивших в са¬

мых уважаемых академических театрах.

О труженичестве Орленева, как и о его безудержности и без¬

рассудности, существует немало преданий. Но вот факты. Над

ролью Гамлета он работал по крайней мере девять лет (с боль¬

шими перерывами), прочитал тьму книг, проверял свои замыслы

почти одновременно у Плеханова, к которому ездил в Женеву, и

у Суворина, с которым вел в те годы обширную переписку; изу¬

чив один перевод, брался за другой, переделывал монологи, менял

мизансцены и продолжал работать над ролью и после того, как

сыграл ее на сцене. Известно, что для Гамлета Орленев долго не

мог найти тона. Но ведь роли, поставленные в несколько репети¬

ций, он тоже предварительно изучал в мельчайших оттенках,

с увлечением, которое его близкие называли запойным. Друг и со¬

трудник Орленева на протяжении четверти века, И. П. Вронский,

в своих неопубликованных воспоминаниях рассказывает о таком

не лишенном комизма случае. Увлекшись работой над Брандом,

Орленев поехал в Ялту, чтобы здесь, уединившись, обдумать роль

в подробностях. Он снял комнату, пригласил кухарку, которая

вела его хозяйство, и по суткам, углубившись в текст, не выходил

из дому. Ему посчастливилось, он открыл в пьесе Ибсена, как ему

казалось, новые, скрытые от непосвященных глубины и, не дожи¬

даясь других слушателей, стал читать монологи героя своей не¬

грамотной кухарке (не подозревая, что Мольер тоже когда-то чи¬

тал кухарке свои комедии и Герцен видел в этом доказательство