Читаем Орленев полностью

учитель, переводчик Беранже, сотрудник «Современника» и «Оте¬

чественных записок», автор крамольной книги, уничтоженной

по приговору суда, он стал в зрелые годы и в старости столпом

режима последних Романовых, издателем одной из самых бес¬

пардонно реакционных газет, влиятельным публицистом, зависи¬

мым от правительства и в то же время чрезвычайно ему необхо¬

димым в системе русского самодержавия на рубеже века. Вкус

власти, ее с годами растущая концентрация и могущество все

больше и больше опьяняли Суворина, и он вел свое процветаю¬

щее многоотраслевое хозяйство (помимо газеты — театр, книж¬

ные магазины, агентства, типографии, школы и т. д.) как все¬

сильный деспот, не стесняя своей фантазии и прихоти.

«Самодур, в котором высокая интеллигентность не вытравила

самых необузданных порывов,— писала в некрологе, посвящен¬

ном памяти Суворина, московская газета «Русское слово»,— он

создал маленькое государство в государстве, откуда объявлял

войны и слал указы по всему царству своих подчиненных, казнил

и миловал, шельмовал и раздавал рескрипты» *. В этом суверен¬

ном государстве театр занимал особое положение, мало в чем ус¬

тупая газете. Суворин поклонялся успеху и в «реве толпы», даже

если она возмущалась и негодовала, слышал «сладкие звуки», и

ничто не могло принести ему такого удовлетворения, как отзывчи¬

вость театра; газета уходила куда-то вдаль и где-то в необозримом

пространстве творила, как ему казалось, историю, а успех в те¬

атре был немедленный, осязаемый и внушительно массовый. Кон¬

кретность по самому складу своего ума он всегда предпочитал

абстракции.

В большой статье В. В. Розанова, открывающей книгу «Письма

А. С. Суворина к В. В. Розанову», сплошь апологетической, где

проводится невозможная параллель между Сувориным и Толстым

с явной симпатией к первому и явной неприязнью к «переизбы-

точности гения» второго, есть такая фраза: «Да, Суворин покло¬

нялся пыли. Пыли, как частице, отделившейся от всего в мире.

Это был, пожалуй, пантеизм суеты» 2. Во имя «пантеизма суеты»

Суворину и понадобился театр — очень уж все в нем было пу¬

блично, шумно, связано с улицей, с толпой и ее изменчивой мо¬

дой, с ее увлечениями и разочарованиями, с ее безостановочным

движением. Но не надо делать отсюда вывода, что его привязан¬

ность к театру была корыстной. Напротив, из ежегодных отчетов

в конце сезона, печатавшихся в газетах, известно, что Театр Ли¬

тературно-артистического кружка поначалу терпел убытки, с чем

Суворин при его деловой хватке крупного предпринимателя ми¬

риться не мог. И все-таки мирился, признавая, что театр для него

вроде наркотика, «то, что для других табак или алкоголь», надо

бы от него отказаться, а он не может3.

. Он сокрушался по поводу своей слабости и пытался ее ском¬

пенсировать практицизмом и жесткостью в театральной дирекции.

На эту тему было немало анекдотов, а вот подлинный случай. На

каком-то очередном представлении «Измаила», пьесы, сюжетом

для которой послужили события русско-турецкой войны 1787—

1791 годов, актриса Некрасова-Колчинская, вместо того чтобы

сказать «по приказу Суворова», сказала «по приказу Суворина»,

и сразу повеселевшая публика услышала в этой обмолвке, говоря

современным языком, голос подсознания и некий символ админи¬

страции Суворина. Но капризный деспот, перед которым трепе¬

тали рядовые актеры, был обаятельно предупредителен, мягок,

порой уступчив (Кугель даже писал о его бесхарактерности),

когда сталкивался в театре с большими талантами. И это была

не хитрость антрепренера, хозяина труппы, а искреннее прекло¬

нение перед силой искусства. Бывают ведь и у таких зловещих

стариков сильные страсти. В талант Орленева он поверил с пер¬

вой встречи в Озерках и пятью годами позже записал в «Днев¬

нике»: «Вчера написал Орленеву, чтоб он не пил. Сегодня он си¬

дел у меня часа три. Необыкновенно впечатлительная и дарови¬

тая натура. Самое большое теперь дарование из всех, кого

я знаю» 4. А знал он очепь-очень многих.

Планы Суворина оправдались не сразу: дебют Орленева в тор¬

жественный вечер открытия театра 17 сентября 1895 года был

неудачный. Роль Тихона в «Грозе» провалилась, и если у моло¬

дого актера на этот счет были сомнения, то, прочитав петербург¬

ские газеты, он с ними расстался. Критика держалась едино¬

душно, колебания были только в тоне — от разгромного («Петер¬

бургская газета», например, заметила, что Орленев «изобразил

Тихона почти таким же идиотом, каким он играет мальчишку из

сапожной лавки в водевиле «С места в карьер»5) до уклончиво