Читаем Орленев полностью

такля: утренний и вечерний. Уже за несколько дней до того би¬

леты были розданы всем желающим, их оказалось больше, чем

мест, и в маленький зал набилось человек двести пятьдесят, все

проходы были заняты, но порядок от того не пострадал. О том,

как прошли сцены из «Ревизора», упомянутые Орленевым, никто

из очевидцев не пишет. Может быть, их играли только один раз?

Достоверно известно, что в объявленном им репертуаре помимо

водевиля «Невпопад» была еще драма Крылова «Горе-зло¬

счастье». На афишах, расклеенных и в самом Голицыне и в бли¬

жайших селах, были указаны действующие лица в этих пьесах и

не было имен их исполнителей.

Зачем ему понадобилась такая анонимность? Он отвечал так:

для высшего совершенства в театре вовсе не нужно авторство —

кто знал имена скоморохов в Древней Руси? Но игра Орленева

была слишком яркой, чтобы остаться безымянной. И голицынские

крестьяне называли его Федором Слезкиным и так обращались

к нему во время его частых приездов к ним летом 1910 года.

В этом смешении сцены с жизнью он увидел высший знак призна¬

ния и написал в своей книге: «.. .новое, заработанное моим

сердцем имя, точно очаровательная музыка, всегда ласкало мой

слух» 6.

Он был доволен: для выступлений в Голицыне ему не при¬

шлось искать новый репертуар или как-нибудь приспосабливать

старый. «Гамлета» он не повез в деревню, но он его не играл и

в Петербурге. А «Царя Федора» включил вголицынскую афишу и

назначил день первого представления, только спектакль при¬

шлось отменить по требованию местных властей. Он выбрал две

роли, в которых выступал не только по всей России, но и в загра¬

ничных поездках, и нетрудно понять, почему выбрал: в пьесе

Крылова сквозь ее мелодраматический семейный сюжет в его

трактовке хорошо обозначилась гоголевская тема «забитых лично¬

стей», равно понятная столичному интеллигенту и крестьянину

из Подмосковья. Что же касается водевиля «Невпопад», то этот

мещански-житейский анекдот он играл как грустную сказку, по¬

эзия которой задевала зрителей на всех уровнях развития.

Следующие три спектакля в Голицыне состоялись 30 мая и

16 и 22 июня, и с каждым разом народу собиралось все больше.

Из окрестных деревень приходили новые зрители, но преобладали

по-прежнему голицынские. Никто из тех, кому понравилась игра

Орленева, не довольствовался одним посещением театра. На спек¬

такли земляков-любителей при всем интересе к их игре доста¬

точно было пойти один раз, чтобы удовлетворить любопытство.

Общение с искусством Орленева требовало большей длительности.

Зрители возвращались к его спектаклям, как возвращаются к ро¬

манам Толстого и Достоевского, в поисках полноты их великого

и всеохватывающего реализма. Аналогия вполне допустимая, по¬

тому что мир даже такого заурядного человека, как провинциаль¬

ный чиновник Иван Рожнов из «Горя-злосчастья», казался Ор-

леневу безграничным.

В игре Орленева голицынских зрителей более всего захватила

непрерывность его превращений; роли актера от раза к разу росли

и видоизменялись, что редко бывает даже у самых талантливых

любителей, как правило, повторяющих самих себя. Однажды, по¬

смотрев поставленный местными любителями спектакль, основой

для которого послужил роман Григоровича «Рыбаки», Орленев

пришел в восторг от того, как плакала старая женщина на сцене

(«молча, беззвучно, одними глазами»), и сравнил ее с самой Фе¬

дотовой. Но когда несколько дней спустя он снова посмотрел эту

любительницу и не нашел ни одной новой черты в ее игре, он ска¬

зал, что различие между профессиональным актером и любителем

измеряется не столько степенью умения и выучки, сколько богат¬

ством мотивов, побуждающих к творчеству. Впрочем, у актера-

ремесленника эта привычка и заученность бывает еще более на¬

вязчивей.

Вскоре он стал своим человеком в Голицыне и параллельно

с выступлениями вел занятия с любителями. На это уходило

много времени, и он пригласил себе в помощь Мгеброва, до по¬

следних месяцев игравшего в труппе Комиссаржевской и очень

тяжело пережившего ее смерть в феврале 1910 года. Оплакивал

ее смерть и Орленев, хотя знакомство у них было поверхностное,

и совсем по-блоковски думал: каким жалким кажется в свете

этой трагедии театр ремесла и стилизации! Через несколько лет

в одном московском журнале Тальников напишет, что Орленев,

«сам из крестьян», угнетенный «сытой душой города», затоско¬

вал по «новой бескорыстной радости, по новому зрителю, брату и

другу» 7. У смутного понятия «сытая душа города» в этом случае

был вполне материальный, очерченный в пределах театра смысл: