Читаем Опыт полностью

Но общины никогда не имели большой власти. Самые крупные фьефы в конце концов прекратили существование. Независимые, могущественные и гордые личности составляли исключение и рано или поздно должны были отступить перед антипатией романского мышления. Дольше всего продержался беспорядок — последняя форма протеста со стороны германских элементов. Королям, невольным вождям римского движения, было еще нелегко справиться с духом независимости. Непрерывные и всеобщие конфликты и метания раздирали эти героические времена. Никто не чувствовал себя защищенным от ударов судьбы. Как не улыбнуться сегодня горькой улыбкой при виде жалости к тогдашним низшим классам, к разрушенным хижинам и потравленным посевам! Почему бы не мерить события X в. той же мерой, какой мы оцениваем события сегодняшние! Ведь речь идет о посевах и хижинах крестьян, недовольных своей участью. Если уж проливать слезы, то лучше делать это по поводу всего общества, всех классов и всей общности людей.

Но почему вдруг слезы и жалость? Та эпоха вызывает совсем не сочувствие у внимательного читателя исторических хроник. Вся тогдашняя мысль скорее переполнена энтузиазмом, нежели сухой рассудочностью: она всегда бурлит и движется вперед. Она вдохновлена любопытством и безудержной активностью, она касается всего, с чем сталкивается. В то же время она обладает неисчерпаемыми силами, чтобы постоянно питать внешние и внутренние войны и конфликты.

Во всех областях деятельности мы видим в той эпохе превосходство над древнеримской цивилизацией. Последняя ничего не изобрела — она могла только пользоваться источенными временем плодами. А мы создали новые понятия и сотворили новую цивилизацию. И этим великим творением мы обязаны средневековью. На основе северных традиций и кельтских сказок оно создало большую литературу. Оно заострило оружие александрийской диалектики, проникло в теологические глубины и извлекло оттуда новые формулы, обогатило естественные науки, математику и алгебру. Оно преуспело в географических открытиях, когда маленькие королевства XIII в., не имеющие материальных средств, не рассчитывая на будущую славу, но обуянные религиозным экстазом, посылали своих бесстрашных мореплавателей в самые отдаленные уголки земли, о которых даже не помышляли ни греки, ни римляне.

В той эпохе много страданий — это историческая правда, но можно ли быть жалким и несчастным, будучи переполненным энергией? Случалось ли, чтобы угнетенный крестьянин-серф, или разоренный аристократ, или плененный король обращали свое последнее оружие против себя? Уж если испытывать чувство жалости, то к тем выродившимся и вялым народам, которые ничего не любят, ничего не хотят, ничего не могут, не знают, чем заняться посреди унылого прозябания в лоне угасающей цивилизации, и снисходительно относятся к самоубийству.

Особое сочетание германских и галло-романских элементов в населении северной Франции обусловило болезненный, но верный путь к слиянию и объединению сил нации и позволило ей достичь высот скромных, но достаточных, чтобы вызвать симпатию двух других центров европейской цивилизации. То, чего не было у Германии и что было в избытке в Италии, Франция имела в ограниченной мере; с другой стороны, черты, унаследованные от тевтонской природы, весьма ослабленные во французской нации, восхищали жителей Юга, которые их наверняка бы не приняли, если бы они были более полными. Такая умеренность вызвала большое уважение к французскому языку и у северных, и у южных народов XII и XIII вв.: как в Кельне, так и в Милане. Пока миннензингеры переводили наши романы и поэмы, Бру-нетто Латини, учитель Данте, писал по-французски, так же как и редакторы мемуаров венецианца Марко Поло. Они считали, что только наш язык способен распространить по всей Европе новые знания. В это время парижские школы привлекали к себе ученых людей и пытливые умы со всех стран. Таким образом, феодальная эпоха стала для Франции, находящейся за Сеной, эпохой славы и морального величия, которых не может затмить этнический беспорядок.

Но расширение королевства первых Валуа на юг, усиливая роль галло-романского элемента, привело в XIV в. к большой войне, которая в тени английских войн была снова развязана против германизированных элементов1. Феодальные законы все больше ужесточали контроль королевской власти над землевладельцами и уменьшали их права, т. е. страна все больше «романизировалась». Общественные нравы, развиваясь в том же направлении, в конечном счете нанесли сокрушительный удар по рыцарству, использовав в качестве оружия идеи, которые сами рыцари раньше проповедовали в отношении чести.