Читаем Они ведь едят щенков, правда? полностью

Кроме того, больница сообщала, что в легком Его Святейшества было замечено «легкое потемнение», правда, оно «не проявилось снова» на более позднем рентгеновском снимке — что, возможно, как-то согласовывалось с диагнозом шистосоматоза. Из деликатности врачи решили не возвещать всему миру о том, что у Далай-ламы обнаружились глисты.

Что касается слуха об отравлении, то его официально отвергали как «нелепый» и «смехотворный» и называли журналистской «уткой». Правительства разных стран — особенно друживших с Китаем — даже сочли нужным выбранить мировые СМИ за «бесстыдное стремление к сенсациям».

— Перелет — и мимо, — сказала Энджел. — Ну что ж, во всяком случае, наш выстрел услышали.

— Это не полный проигрыш.

— А как вы это определяете?

Жук набрал что-то на клавиатуре.

— Погуглите: «Далай-лама, отравление и Китай» — и вы получите… четыре миллиона пятьсот тысяч ответов на запрос. Я не утверждаю, что это полная победа, однако это уже кое-что.

— Бросьте, Жук! Послушайте: существует сто одна причина ненавидеть Китай. Давайте не будем зацикливаться на чем-то одном. Сейчас я вам скажу, на чем нужно сосредоточиться.

— На геноциде панд?

— Да забудьте вы про этих панд! Кража интеллектуальной собственности — вот животрепещущая проблема.

— Кража интеллектуальной собственности. И вы в самом деле думаете, что это заставит людей где-нибудь в Пеории выйти на улицы с факелами и вилами?

— Ну ладно, тогда — их мощное наращивание военного флота. Вы читали на прошлой неделе речь генерала Ханя на судостроительном заводе в Ушэне?

— Я как-то пропустил это.

— Он говорил о «тревожном звонке».

— Генерал Хань, — повторил Жук. — А напомните мне, кто он такой?

— Я все время забываю: вы же ничегошеньки не знаете.

— Ладно. Давайте, я заново сформулирую вопрос. Кто такой — черт его подери — этот генерал Хань?

— Глава Чжунхуа Реньминь Гунхего Гоанбу.

— Ну конечно. Как же я так промахнулся!

— Министр национальной обороны Китайской Народной Республики. Главный военачальник. И прямо-таки непробиваемый сукин сын. Во время «культурной революции» его на восемнадцать месяцев посадили в «кубышку». Он вышел из нее, усмехаясь. Насколько я слышала, они с Ло Говэем накрепко спаяны, будто эпоксидной смолой. — Энджел поглядела на Жука. — Только, пожалуйста, не говорите мне, что вы не знаете, кто такой Ло Говэй.

— Погодите, этого я знаю. Чувак из тайной полиции?

— Умница. Но в МГБ нет никаких особых тайн. Мои приятели, наблюдающие за их Политбюро, говорят, что смотреть в оба нужно именно за этими двумя.

— Все это очень хорошо, — сказал Жук. — Но я как-то плохо представляю себе, чтобы рядовые американцы засиживались до утра, читая в интернете про Ло Говэя и генерала Ханя. При всем уважении к вашему мастерскому умению манипулировать общественным мнением… Лично я занимаюсь рекламой, пиаром. В этом деле я как рыба в воде. И поверьте мне: нам нужно что-то покрупнее и посочнее этой подковёрной возни в тамошнем Политбюро. Нам нужно свежее мясо.

— Ладно, хватит вам дуться. Разве я виновата в том, что Далай-лама не дал дуба? Ну, раз вы так серьезно на это нацелились, — почему бы нам самим его не укокошить?

Жук изумленно уставился на нее.

— По вашему лицу и не подумаешь, что вы шутите.

Энджел пожала плечами.

— Я знаю кое-кого. Майк Бёрка мог бы сколотить подходящую команду.

— Бросьте, Энджел. Давайте говорить серьезно.

— Я всегда говорю серьезно. Вы хоть представляете себе, сколько оставшихся без работы военных читает сейчас частные объявления в газетах? Сколько безработных спецназовцев? Я говорю о бывалых парнях.

— Ну, перестаньте.

— Из «Зеленых беретов», «Дельты», ЦРУ…

— Энджел! Я не желаю даже слышать об этом!

— Я просто хочу сказать, что это было бы совсем нетрудно.

— Ладно! Спасибо, Мэри Поппинс. Я все понял. Может, сменим тему?

— Вы понимаете, что Пентагон дал расчет двумстам двух-, трех— и четырехзвездным генералам и адмиралам? Не говоря уж о полковниках и капитанах.

— Поголовье панд в провинции Шэньси снизилось на сорок шесть процентов, — сказал Жук. — Это совпадение — или…

— Я знаю очень многих из этих людей, — продолжала Энджел. — Прямо сердце за них разрывается! Они чувствуют, что их предали. Да и что им еще остается? Ты отдаешь свою жизнь за страну, подставляешь под огонь свою задницу. И вдруг — бам! — тебя выставляют на улицу, и ты гадаешь: не продать ли собственные медали, чтобы купить чашку кофе? Я тогда говорила: выиграть «холодную войну» — это худшее, что мы могли сделать. Хуже просто некуда.

— Энджел, — сказал Жук. — На дворе две тысячи двенадцатый год. Очнитесь, вернитесь на землю.

— Я вам еще кое-что скажу. В настоящий момент американские военные оказались ровно в той же ситуации, какая возникла в иракской армии в две тысячи третьем.

— О чем это вы?