Читаем Она того стоит полностью

В перерывах между всеми событиями умещалась еще и учеба. Когда я увидел расписание предметов, очень разочаровался. Математика, история, риторика, логика, иностранный язык, культурология, экономика, латинский язык и пр. – куча ненужных знаний для юриста. Названия только двух предметов содержали слово «право». Конечно, я не собирался включаться в гонку за оценками после трехлетнего медального марафона. Иногда я просто отпрашивался с занятий под видом посещения стоматолога, а сам шел в кино на дневной сеанс премьерного фильма. Однако Болонская система подразумевала получение обязательного числа баллов за полугодие, чтобы быть допущенным к сессии. В других вузах порой лишь на экзамене студенты знакомились со своим преподавателем – и получали хорошую оценку. У нас же постоянно требовалось отвечать на семинарах ради ничтожных баллов: от 0,5 до 1,5 за занятие. Студента всегда держали в тонусе. К концу года для допуска к экзамену надо было набрать минимум 39 баллов. Тройка по обычной оценочной системе равнялась 51 баллу. За экзамен надо было набрать минимум 12 баллов из двадцати возможных.

Самыми проблемными для меня были математика, с ее злосчастными матрицами, иностранный язык, который наша преподавательница вела без единого слова на русском, и физкультура, поскольку я не мог сдать нормативы подтягивания и не умел выполнять упражнения на брусьях.

Вместо контрольной работы по математике я сдал стих. Профессор поставил мне за это 0,5 балла из пяти. Жаль, он мне его не вернул.

Вероятность отчисления нарастала. Днем мне представлялась бархатная комната, которая зачаровывала, как блестящая от росы паутина. По вечерам я лежал на кровати, уставившись в окно, слушая Виктора Цоя, которого включал Ж. Песня «Спокойная ночь» заставляла меня еще сильнее погружаться в мысли о скорой развязке. Я не смог сдать экзамен по высшей математике, а также зачеты по иностранному языку, логике и физкультуре. Оказалось, что мои занятия в волейбольной секции Ильич не засчитал. Он брал в расчет лишь посещение тренировок, которые вел сам. На дзюдо мне ходить не хотелось. Только Спесюк получал удовольствие от заваливания людей на мат с каменным лицом социопата. Он был любимчиком Ильича и звал того сэнсэем.

О. сдала на отлично математику и предложила позаниматься со мной. Она очень хорошо и спокойно все объясняла. Ей понадобился всего день для того, что не смог сделать умудренный профессор за полгода. Немного рассеянный, с туманным взглядом, он казался убежденным в том, что, кроме математики, ничего не существует. На пересдаче я все решил правильно. Преподаватель не верил, что у меня это получилось без чьей-то помощи. Он дал мне еще один вариант задания, чтобы убедиться. Я спросил: если решу, то получу отметку? Он утвердительно кивнул. Когда профессор проверил второй вариант, захотел еще дать мне задание. Складывалось ощущение, будто ему важно посвятить меня в свой любимый мир. Он начал искать какие-то уравнения. Сказал, что я могу получить отметку выше, если решу кое-что еще. Я противился: он обещал отпустить меня после второго решенного варианта. Профессор разочарованно помотал головой и поставил тройку.

Преподаватель логики, напротив, не был охвачен желанием наполнить меня знаниями. Он сидел в аудитории за столом в своем привычном амплуа харизматичного старого ловеласа, важно куря сигарету. На пожарных датчиках загорались красные лампочки, но ему был важнее имидж. Со мной зачет пересдавала Маша. Когда она отдала работу преподавателю, он попросил ее сесть рядом с собой. Спросил ее, кому бы она дала шанс сдать зачет. Она показала на меня, пояснив, что мы учились в одной школе. Он велел мне побыстрее сдать работу. Что-то почеркал в ней. Сказал, что могло быть и лучше, однако слово дамы для него закон. В моей зачетке появилась очередная запись, приближающая меня ко второму семестру.

В день, когда я должен был пересдавать физкультуру и немецкий язык, пришел мой отец. Сначала он повел меня на стадион, чтобы я показал ему, как могу подтягиваться и отжиматься на брусьях. Всего вышло не больше шести раз – совсем плохо. Отец хотел поговорить с физруком, чтобы меня не отчисляли только из-за его предмета. Взял с собой бутылку хорошего коньяка. В кабинете у Ильича они долго говорили. А когда тот вышел, сказал, что у меня хороший отец, который беспокоится о судьбе «такого» сына. В итоге Ильич дал мне последний шанс до конца года набрать форму. Коньяк не принял, потому что не пил.

Отец поинтересовался, нужна ли мне его помощь с преподавательницей немецкого. Я уверил, что справлюсь сам. Прочитал несколько газетных статей и озвучил примерный перевод. Она сказала, что не хочет быть человеком, из-за которого меня отчислят. Последний зачет был получен. Я пережил первую сессию.

* * *