Читаем Олимп полностью

Например, тело и разум путника продолжали исследовать забытые, а ныне возрождённые функции, которых оказалось около сотни. Самым важным, по крайней мере на ближайшее время, было умение свободно факсовать без помощи узлов и павильонов. Насытившие кровь «старомодных» людей нанотехнологии, понятные Харману после хрустальных чертогов, позволяли переноситься из любой точки планеты в любую другую и даже (при снятии определённых запретов) на один из миллиона ста восьми тысяч трёхсот трёх объектов, машин и городов на околоземной орбите. Свобода мгновенного перемещения могла бы спасти человечество от войниксов, от Сетебоса, его взбесившихся калибано, а то и от самого Калибана – но только в том случае, если бы удалось опять включить факс-машины с банками памяти.

Кроме того, Харман узнал несколько способов полететь на кольца – и даже получил смутное представление о таинственной Сикораксе, которая захватила орбитальный мир, некогда принадлежавший «постам», – но до сих пор не имел понятия, как победить ведьму-пришелицу и Калибана (ибо мужчина не сомневался: это Сетебос послал своего единородного отпрыска в небеса, чтобы тот отключил факс-систему). Если же людям всё-таки удастся взять верх, возлюбленный Ады точно знал, что ему придётся посетить не один хрустальный чертог и набраться технических сведений, необходимых для реактивации спутников.

И наконец, изучив множество восстановленных функций, львиная доля которых работала с телом, разумом и запасами накопленной информации, Харман выяснил: он без труда сумеет поделиться новоприобретёнными сведениями. Функция обмена (что-то вроде «глотания» в обратном порядке) действовала проще простого: достаточно было коснуться «старомодного» соплеменника, выбрать протеиновые комплекты знаний, заключённые в ДНК и РНК-спиралях, и нужная информация перетекла бы сквозь плоть и кожу к другому человеку. Примерно две тысячи лет назад эта возможность была создана и усовершенствована для прототипов МЗЧ, после чего её легко адаптировали для людей. Все «старомодные» сохранили в крови ОКОЛО СОТНИ скрытых функций, для пробуждения которых хватило бы одного осведомлённого человека.

Мужчина вдруг улыбнулся. Конечно, Мойра достала его своими шуточками для посвящённых и туманными намёками, но теперь он хотя бы понял, откуда взялось обращение «мой юный Прометей». По Гесиоду[69], это имя означало «промыслитель», «дальновидный», а сам герой у Эсхила, Шелли и прочих великих поэтов являл собой титана-революционера, который похитил у богов очень важные знания – иными словами, огонь – и отдал его пресмыкающимся кратковечным, возвысив их почти до уровня богов. Почти.

– Так вот почему вы оставили нас без функций, – вслух подумал Харман.

– Что?

Путник перевел взгляд на постженщину, шагавшую рядом с ним в густеющих сумерках.

– Вы не хотели, чтобы мы стали богами. Потому и не активировали наши функции.

– Разумеется.

– И тем не менее все «посты», кроме тебя, решили переметнуться в другой мир или другое измерение и поиграть в олимпийцев.

– А как же иначе.

Мужчина всё понял. Первая и главная потребность любого божества – не допустить существования себе подобных. Разобравшись с этим вопросом, он вновь предался раздумьям.

Мышление Хармана переменилось после хрустального чертога. Если прежде оно сосредоточивалось на предметах, людях и чувствах, то теперь стало более образным, превратившись в затейливый танец метафор, метонимий, синекдох и сложной иронии. После того как мириады фактов – имена, вещи, карты – уютно расположились в клетках тела, фокус ума переместился на связи, оттенки, нюансы, познавательную сторону окружающего мира. Эмоции никуда не исчезли, но там, где раньше они ревели как большой буйный бас, заглушающий весь оркестр, – там нынче нежно пела пронзительная скрипка.

«Слишком сумрачное сравнение для столь суетной сошки. – Харман усмехнулся над собственной самонадеянностью. – И жутко навязчивая аллитерация для перепуганной дырки в заднице».

И всё же вопреки этому самоуничижению он осознавал, что обрёл новый взгляд на мир – на людей, места, предметы, чувства и самого себя, – причем того рода, какой приходит лишь вместе с подлинным самопознанием, зрелостью, умением распознавать иронию, метонимию, метафоры и синекдохи не в одном лишь языке, но и в логическом устройстве вселенной.

Если бы только вернуться к своим, добраться пусть не до Ардиса, а до любого анклава, населённого людьми, – род человеческий навсегда бы переменился. Конечно, мужчина не станет навязывать своих знаний насильно, однако, учитывая гибель, грозящую его современникам в этом постпостмодернистском мире от нашествия войниксов, калибано и гигантского тысячерукого мозга – духовного упыря, вряд ли кто-нибудь слишком рьяно станет отвергать необычные силы и таланты, дающие надежду выжить.

«Но принесут ли они людям пользу, если судить в масштабах истории?» – задумался Харман.