Читаем Олений колодец полностью

Несколько секунд Оля озадаченно смотрела на смартфон, и вдруг физически почувствовала, что вот прямо сейчас он заиграет снова: по мнению мамы, дочь должна была сразу перезвонить, забормотать извинения, заплакать… Не дождавшись покаяния, старушка готовилась звонить сама. Долго не прощать, разочарованно говорить горькие слова – но, по мере усиления отчаянных дочкиных рыданий, постепенно смягчаться и, наконец, подать надежду на прощение, поставив некоторые условия – например, немедленную Олину явку домой с повинной… Во всяком случае, именно по этому сценарию протекали все их ссоры до сих пор. Оля застонала вслух, вырубила телефон и откинулась на подушку: у нее попросту иссякли последние силы. Перед глазами вприпрыжку неслись события сегодняшнего утра – как она, сбегав в комнату за сумкой и золотой монетой, отчаянно, с тихими стонами проламывалась сквозь грязный и пыльный лаз на захламленный чердак, опоясанный узкими немытыми оконцами, извалявшись там в грязи и голубином помете, разодрав руку от локтя до плеча; как все-таки закрыла на невесть какой случай за собой потайную дверь, убедившись, что снаружи она полностью сливается с другими столетними досками; как, ковыляя по гнилому занозистому полу среди рваных мешков, битых бутылок и кирпичей, нашла, наконец, тот самый выход на черную лестницу, через который вчера залезла сюда с лихими опочанками; как неслась, размазывая кровь и слезы по лицу, вдоль Измайловского проспекта к хостелу, пугая ранних, откровенно шарахавшихся прохожих… Шокированная внешним видом постоялицы девушка-администратор пролепетала, что Олины соседки вчера еще съехали, кажется, в Петергоф, вместо них уже заселились другие – но и те успели убежать на автобусную экскурсию… Оля плохо помнила, как безучастно стояла под струями горячей воды в душе, как выбрасывала погубленную одежду и заклеивала раны, как бесчувственно и жадно глотала казенный завтрак…

Теперь хотелось просто лежать и не шевелиться… Сон упал на нее мгновенно, словно набросив толстое черное одеяло.

А ближе к вечеру, все еще одна в комнате, – благо после вчерашней спасительной грозы злая жара так и не вернулась, и никто не торопился под крышу, – она лежала, закинув руки за голову, и думала страшную думу… Оля точно знала теперь, словно кто-то печальный и мудрый подсказал ей на ухо, что мама в глубине души – в такой глуби, куда и сама не рисковала заглядывать – понимала, что дочь не солгала ей по телефону и действительно находится в Петербурге. Только поверить в это – означало признать, что все навсегда изменилось, и ее незадачливая девочка, у которой жизнь не сложилась, теперь не прозрачна до донышка, как бывала всегда. Она больше не станет доверчиво поверять маме свои нехитрые маленькие тайны, не заплачет у нее на груди, ища утешения, – они теперь не одно целое, раз дочь решилась скрыть свое такое важное решение – и вообще уехать куда-то без спросу по тайному делу. Гораздо проще и надежней, зажмурив глаза, упрямо убеждать себя, что глупышка-дочка по-дурацки пошутила – и заслуживает порицания – только и всего. Петербург каким-то образом невыгоден маме, потому что, допустив, что Оля сейчас там без нее, она признает, что случилось ужасное: она потеряла влияние на своего беззащитного перед всеми ужасами мира Бэмби, упустила дитя из своих любящих, хранящих и ограждающих рук…

И, последовательно продумав все это, чувствуя несущийся по спине легкий озноб восторга, на пути к еще утром замеченному антикварному салону, Оля встала спиной к восхитительному, белоснежному, как лебедь в звездной короне, Троицкому собору, сделала селфи на его фоне и отправила маме. А потом снова выключила телефон. Она сожгла мосты. Осталось продать золотую монету – и можно отправляться знакомиться с этим великим, исполненным тайн городом.

Войдя в салон – о ее приходе деликатно возвестил медный колокольчик над головой, – она сразу увидела двух замечательных петербуржцев. Один, похожий на поджарую русскую борзую, – тот, что стоял за прилавком, где оценивали сдаваемые изделия, – имел настолько благородную внешность, что его можно было принять за вельможу самых голубых кровей, – и Оля немедленно преисполнилась искренним к нему доверием. Как он, должно быть, знал и любил свое дело!