Читаем Олений колодец полностью

Часы показывали половину третьего ночи. От каждого движения Оля непроизвольно издавала долгий стон, даже просто повернуться на бок оказалось пыткой, да еще и металлическая рамка с фотографией, соскользнувшая с груди во время сна, больно впилась углом в огнем горевшее ребро, очевидно, треснувшее во время памятного приземления на кухонный пол… Она осторожно вытянула фото из-под себя, снова посмотрела двум светлым людям иной эпохи в глаза, будто новым друзьям, – других, в любом случае, взять было неоткуда – и вдруг померещилось, что и они смотрят на нее с некоторым узнаванием, словно приветствуя… «Ну, да, – подумала Оля, аккуратно ставя рамку на стол. – И до сих пор полно людей, которые считают, что душа бессмертна. Раньше в этом почти никто и не сомневался. Не может же быть, чтоб такая прорва народу оказалась идиотами! А я? Я верю в это или нет?» Ответ пока не приходил ни в сердце, ни в голову, – но ведь и вопрос такой она задала себе в первый раз…

Другие, более насущные вопросы требовали безотлагательного решения – и, прежде всего, требовалось хотя бы просто встать на ноги. Это, конечно, удалось – но с трудом и мучением. Мученица потащилась на кухню, где тьма была едва-едва разбавлена, словно в хороший черный кофе добавили лишь одну каплю молока, – так что пришлось еще и возвращаться за подсвечником. Выходило, что хваленые петербургские белые ночи в июле уже утратили всю свою воспетую перламутровость и жемчужность: за оконцем стояла мрачная, явно беззвездная ночь, и только редкие звуки бессонных машин с Измайловского долетали до двора-колодца, который сразу поглощал их навсегда, как черная дыра неумолимо глотает галактики… Оля слегка усмехнулась, вспомнив о своем наивном намерении довисеть на лестнице до ночи и звать на помощь, дождавшись тишины. Она подошла к окну и крикнула во все горло: «Помогите!!!» – но услышал ее только один полуночный кот, неожиданно отозвавшийся рыдающим мявом из-под крыши прямо над окном… Оля поняла, что придется ложиться снова, потому что ни к какому путному делу или размышлению она сейчас все равно категорически непригодна, но сама мысль о железной сетке, которая вопьется при этом в увечное тело, причиняла боль. Вернувшись в комнату, она в раздумье остановилась перед шкафом. Он был закрыт намертво, и в теории там могло оказаться что-нибудь не особенно пострадавшее от времени – например, одеяло… («Или скелет», – подсказали из недр подсознания.) Отмахнувшись, она стала неистово тянуть на себя поочередно медные кольца на дверцах – и, наконец, почти оглушенная болью, выдернула одну из них. В лицо пахнуло неожиданно приятным древесно-цветочным запахом, через несколько секунд узнанным: сандал! Когда-то, в незапамятные годы, жених – тогда еще не отвергнутый – дарил ей духи с таким ароматом, а потом, закрыв глаза и трепеща тонкими ноздрями, чувственно вдыхал его с волос любимой… Оля поставила подсвечник на пол и боязливо сунулась внутрь шкафа, пронзенная странной мыслью: «Да я ведь вот так запросто заглядываю не куда-нибудь, а… в машину времени». В машине времени висело несколько длинных платьев – очень простых, мышастых, почти ничем не украшенных, – а на одно из них нацеплен был белый фартук с крестом. «Наверняка красный! Вон и косынка внизу валяется… Здесь жила сестра милосердия!» – догадалась Оля. На дне шкафа стояла раскрытая шляпная коробка и валялась какая-то обувь, а сбоку на крючке висела крошечная сумочка на длинной цепочке. «Ридикюль…» – вспомнила название Оля, протягивая руку к изящной кожаной вещице. Темная кожа (в этот момент Оля остро пожалела об утраченной возможности различать цвета, но понадеялась на шоколадно-коричневый) оказалась нежной, прекрасной выделки, с глубоким тисненым вензелем и замком-защелкой, легко поддавшимся. Забыв ненадолго о необходимости улечься на мягкое, Оля поддалась чисто женскому желанию рассмотреть внимательней красивую, ласкающую осязание вещь и, подхватив подсвечник, пристроилась к более-менее очищенному углу стола. Внутри сумочка оказалась обтянута светло-серым (голубой? бежевый?) шелком, содержала зеркальце в резной деревянной оправе и круглую гребенку, вероятно, черепаховую. Из крошечного бокового кармашка уголком торчал кружевной платочек, который, будучи осторожно извлечен, явил две вышитые таинственные буквы «Е.Ш.» Оля стала благоговейно засовывать его обратно – и вдруг палец ее провалился в дырку, оказавшись глубоко за подкладкой, – и сразу наткнулся на твердый кругляшок. «Монетка, надо же…» – Оля осторожно подцепила ее и извлекла на свет божий.