Читаем Охранитель полностью

То же по сути, только в более откровенной форме, якобы высказано Сурковым на встрече с активом «Деловой России» (17 мая 2005 года):[31] «Я часто слышу, что демократия важнее суверенитета. Мы это не признаем. Считаем, что нужно и то, и другое. (…) Я уверен, что российские люди в широком смысле слова способны к демократии и способны в ней жить и ее создавать, способны наслаждаться ее плодами».

Можно спорить о содержании понятий «суверенитет» и «демократия», можно верить или не верить Путину и Суркову, как угодно к ним относиться, но попытки приписать им публичное отречение от демократии в пользу суверенитета иначе как «полемическим наперстничеством» назвать нельзя.

Но Владимир Александрович не смущается. Размявшись на цитатах, он начинает сложно и запутанно объяснять, почему идея суверенной демократии — антиконституционная. Здесь у него шарик порой просто вылетает из-под наперстка прямо в глаз читателю.

Так, он напоминает, что в Конституции закреплены основные политические права граждан. И, разумеется, действия, которые препятствуют осуществлению этих прав, неконституционны. Далее следует передергивание. Перечислив ряд новаций в политическом законодательстве, инициированных администрацией президента и ЦИК и реализованных парламентским большинством в последние годы, Рыжков объявляет их препятствующими осуществлению конституционных политических прав, а значит, неконституционными. Причем не приведено ни одной ссылки на конкретную норму Конституции, которая таким образом нарушена, ни одного примера политического права, реализация которого заблокирована. И понятно почему.

Что на самом деле? В Конституции установлены права граждан участвовать в референдумах, избирать и быть избранными; в частности, избирать президента и депутатов Госдумы. Эти права никто не отменяет и не препятствует их осуществлению. Об этом еще можно было бы говорить, если бы, например, производилась передача права избрания президента какой-нибудь коллегии выборщиков (как в США) или Госдума была бы распущена без назначения новых выборов. Но ничего подобного даже не планируется и не обсуждается.

С другой стороны, в Конституции никак не прописаны ни порядок проведения референдума, ни требования проводить выборы в Госдуму по одномандатным округам, избирать высших должностных лиц регионов и членов Совета Федерации, ни тем более пределы процентного барьера для выборов по партийным спискам. Все эти и прочие подобные вопросы той же Конституцией оставлены на усмотрение законодателя. Он вправе установить одни правила, затем их пересмотреть, скорректировать, ввести новые. И соответствующие законы не раз изменялись не только в путинский, но и в ельцинский период (выборы в Госдумы все четыре раза проводились по разным законам, глав регионов «массово» начали избирать в 1996 году, до этого большинство из них были назначенцами, Совфед в 1993–1995 годах состоял из избранных населением депутатов, затем их сменили члены по должности и так далее). Рыжков не может всего этого не знать и не понимать.

Я не собираюсь доказывать, что все кремлевские новации содержательно безупречны, в том числе и с точки зрения конституционности. Споры о соответствии Конституции тех или иных законодательных норм ведутся среди специалистов постоянно, это совершенно нормально. Но я утверждаю, что отмену прямых выборов глав регионов или замену смешанной системы выборов депутатов Госдумы на пропорциональную нельзя характеризовать как нарушение Конституции.

Если Рыжков думает иначе — как гражданин и как депутат он может обратиться в Конституционный суд. Однако об этом в статье и речи не идет. Вместо этого он апеллирует к суверенитету, а точнее, к народу. Ведь суверен России — российский народ, так гласит часть 1 статьи 3 Конституции.

С понятием суверенитета, кстати, у Рыжкова довольно странные отношения. Характеризуя его, он ссылается на Бодена, который хотя и был первым теоретиком суверенитета, но обосновывал все же суверенитет монарха. Цитирует Рыжков и Еллинека, описывавшего суверенную власть как «не знающую над собой никакой высшей власти». При этом опускаются принципиальное для еллинековского подхода к суверенитету указания на способность власти к «самоограничению путем установления правопорядка» и на необходимость такого самоограничения.

Рыжкову, учитывая то, к чему он подводит, больше бы пригодился Руссо, который как раз разработал теорию народного суверенитета и отстаивал право народа на восстание, или даже Шмитт, писавший, что суверенен только тот, кто вправе вводить чрезвычайное положение, ломать существующий правопорядок.

Путаясь сам и запутывая читателя, Рыжков далее начинает теоретизировать сам: обнаруживает противопоставление суверенитета народа и суверенитета государства, затем объявляет его «абсурдом» и заключает, что «суверенитет — это и есть демократия». А, следовательно, ограничение демократии есть попытка «приказчика» (государственной власти) узурпировать права народа-суверена.