Читаем Окаянные полностью

— Вот и думай. Товарищ Сталин так долго зазря мурыжить нашего Феликса не стал бы. У него дел поважней хватает. Он теперь за Генерального секретаря в партии. Значит, определённо какое-то паскудство сотворили враги революции. Арестовали-то не всех паразитов, а только главных да отъявленных негодяев. Сколь тех эсеров ещё на свободе шастает! Записал, наверное, как каялся иуда Жорик Семёнов? Ишь, паскуда! Шустро он на нашу сторону переметнулся да в верхах примазался! Всех своих подельников сдал, а сам в чистеньких оказался. Не верю я в его подлючие слёзки! Весь он кровью наших товарищей перемазан! И Ильич от его рук пострадал, и товарищи Володарский[3] с Урицким[4] насмерть полегли. А этот волчина зубатый в овечью шкуру завернулся, бросился в ножки жалиться — простите его!.. Заблуждался!.. Кака ему вера?

— Не просто там всё…

— Не понял? — заострились скулы бородача.

Но финн хранил молчание.

— Что непросто? Не слышу!

Финн отвёл глаза, словно язык проглотил.

— Ты что же забыл, какие митинги полыхали перед процессом? Растерзать мерзавцев требовал мастеровой народ, заводы и фабрики работать прекращали, рвался возмущённый люд на демонстрации протеста, когда прикатили буржуйские прихвостни розенфальды да вендерблюмы их защищать.

— Розенфельд и Вандервельде с Либкнехтом, — тихо поправил финн.

— А я что говорю! С Каином этим! — налились кровью глаза бородача. — Когда их товарищ Крыленко прижал в суде, пресёк все их выкрутасы и попытки выгородить подлюг, так они враз вой подняли, голодовку, заразы, объявили, чтоб удрать из суда! Чем испугать хотели? Мировой пролетариат прозорливее стал. Его не обмануть! Или я не прав?

— Так, конечно…

— Что-то я не слышу энтузиазма в твоих словах, братишка. Скажи, если больше знаешь. Поправь меня. — И, не дождавшись ответа, снова загорелся. — Как можно прощать гадов, если их, всех двенадцать, уже к расстрелу приговорили?

— Значит, надо было, — буркнул финн.

— Кому?! — аж привстал от возмущения взбешённый бородач. — Не понимает мировой пролетариат! — Губы его подрагивали, готовые извергнуть проклятия и ругательства, но минута-другая и, пересиливая себя, он смолчал, махнул рукой и опустился на стул, не скрывая горького разочарования. — Не знаешь ты ничего, поэтому и калякаешь всякую ересь.

— Политбюро ещё до суда решало этот вопрос, — оглядываясь, будто их кто подслушивает, нагнулся к спорщику финн. — И после того, как председатель трибунала товарищ Крыленко огласил смертный приговор, его всё же обсуждали для утверждения. Товарищ Сталин, конечно, был категорически против условного приговора. Но наш Феликс колебался и воздержался при голосовании. Важным оказалось то, что паршивец Семёнов много сделал для нас, а суд-то на его показаниях крепился. Предателем его свои объявили после этого. Смекаешь? На его показаниях всё…

— А Лидка Коноплёва что? Та тоже клялась, как пули для Ильича курарем[5] мазала вместе с тем Жориком. Я, братишка, тоже за судом следил.

— За судом следил? А решалось-то в Кремле! Вот как раз мнение Ильича для Политбюро и оказалось решающим. А против него Сталин не пошёл.

— А вот здесь ты врёшь! — ощерился бородач. — Ильич наш в Горках. Над ним до сих пор врачи колдуют.

— Он свои предложения через Крупскую передал товарищу Каменеву, поручил огласить. Они и были приняты.

— Вот, значит, как… — раскрыл рот бородач и долго не мог прийти в себя, оставаясь с остывшими глазами, но вдруг его словно прорвало, размахнувшись, он в сердцах рубанул воздух кулаком. — Правильно всё же товарищ Свердлов поступил, когда приказал нам сжечь в бочке Файку Каплан из их подлючего племени! С эсерами наши дорожки давно разошлись!

— Так ты что ж возле бочки той был?

— Был не был, какая разница…

— Тогда, Матвей Савельевич, ты должен знать, что всё сделать успели в тот же вечер, — опять доверительно склонился к его уху финн. — Без всяких судов тогда обошлись. А на этом процессе уже поздно было. Чужих глаз набралось со всего мира. Товарищ Бухарин[6], думаешь, по своей воле подонков защищал?.. Того же Семёнова да Коноплёву, от которых буржуйские защитнички отказались.

— Да не защищал он их вовсе, а гнобил! — горячась, дёрнул бородач ворот на груди, обнажив тельняшку.

— Адвокатом по протоколу значился Николай Иванович, — упёрся финн. — Я ж тебе говорил, сам записи вёл. Поручили ему, вот и исполнял задание партии. Хотя промашку ребячью допустил.

— Чего? — недоверчиво покривился бородач.

— Промашку, говорю, допустил наш Бухарчик. Учудил при встрече буржуйских защитничков, Либкнехта, Ватерса, Вандервельде. Ошарашил их бандитским свистом. Он мастер на такие штучки. Генрих Гершенович мне рассказывал, что Николай Иванович позволяет себе подшучивать и над нашими некоторыми товарищами. Общий любимчик в партии. Его за это Бухарчиком, любя, и кличут.

— Не слышал, — хмуро буркнул бородач.

— Так откуда ж тебе…

Гнетущая тишина повисла в приёмной. Завывая, метался, бился в окна злющий ветрюга, дребезжали, повизгивая, стёкла, холод проникал под одежды к спинам. Косясь друг на друга, оба поёживались.