Его словам противоречили все звуки военного лагеря: стук подков, крики людей, холодный лязг стали. «Щит», – сказал шаман, но тысячи всадников не могут быть просто щитом. Аннур поколениями не знал больших войн, а сейчас, по словам Длинного Кулака, быть или не быть такой войне, зависело от Валина.

– Как же нам избежать войны, когда ее хочет ил Торнья, кенаранг и регент в одном лице? – осторожно спросил он.

Шаман показал в усмешке блестящие заточенные клыки:

– А ты его убей.

24

Ожог был не ожог. Во всяком случае, Адер таких ожогов раньше не видела. Сплетение тонких красных шрамов больше походило на хенный узор, которым невесты в Раби и Арагате изрисовывали кожу, – по плечам и туловищу, от бедер до шеи, тонкими прожилками змеились тысячи завитков и изгибов. Только, в отличие от прожилок или раствора хны, ожог стал ее частью. Согнешь руку или пальцы, линии сдвигаются вместе с кожей, отблескивают, едва ли не сияют на свету. Раны пульсировали, но боль была не мучительной, а скорее освежающей и светлой. Зато когда Адер попыталась встать с кровати, ноги будто растеклись водой и сознание померкло в накатившей волне света.

Только через день она сумела добраться до окна, на второй – добрела до двери, а на третье утро, наперекор шевелению в животе и светлым пятнам в глазах, потребовала, чтобы ее отвели к эдолийцам. Лехав с Нирой без устали заверяли девушку, что оба живы, но Адер должна была убедиться сама: постоять рядом, коснуться, услышать их голоса.

В комнате было темно, окна занавешены, и лампада на столике не горела. Адер подумала сперва, что мужчины спят, но вот Бирч оторвал голову от подушки, и она подавила вскрик. Их тоже опалило молнией, но яркие рубцы, изуродовавшие красивое молодое лицо, никто не назвал бы тонкими и изящными. Поврежденного глаза она вовсе не увидела – то ли вытек, то ли веко не открывалось. Бирчу сейчас наверняка больно было даже поморщиться, и все же он поднял бровь:

– Пришли нас добить, моя госпожа?

Он пытался усмехнуться, но голос был прозрачнее дыма.

Адер покачала головой:

– Я хотела… посмотреть, как вы.

– Мы прекрасно, – вклинился Фултон.

Он, сумевший приподняться на койке, выглядел как угодно, только не прекрасно. Его лицо молния пощадила, зато грудь изодрала, словно когтями. Повязки набрякли сочащейся кровью и гноем, к тому же со времени несостоявшейся казни он еще сильней исхудал.

– Вас хоть кормят? – возмутилась Адер.

Фултон покивал:

– Пока что мясным отваром. Ничего другого нам в себе не удержать. – Прищурившись, он рассматривал девушку. – Ваши лицо, шея… Вы здоровы?

– В общем – да, – кивнула она.

– Благодарение Интарре, – пробормотал гвардеец.

– За что бы это? – осведомился Бирч. – Что поджарила нас, как рыбу на решетке?

– Что пощадила принцессу, – твердо произнес старший.

– Вроде бы теперь надо говорить «пророчицу», – усмехнулся Бирч. – Что они тут болтали о пророчице?

– Ходят слухи, – беспомощно призналась Адер.

– А мы? – Бирч показал ей свое лицо. – Мы тоже пророки?

– Мы солдаты, – тяжело уронил Фултон, тоном одергивая младшего. – Как и раньше.

– Так ли? – усомнился Бирч. – Не думаю.

На минуту мужчины, забыв о ее присутствии, сцепились взглядами, как быки рогами. Адер оставалось только смотреть: ноги отказывались сделать шаг, пересохшие губы – выговорить слова. Наконец Бирч отвернулся, сдвинул штору и уставился в дождь за окном.

– Я виновата, – выговорила наконец Адер; слова рвались в воздухе, как мокрая бумага. – Я очень виновата.

– Не извиняйтесь, моя госпожа, – остановил ее Фултон. – Вы поступили, как считали нужным, – и мы тоже. Все живы. День-другой, и мы приступим к выполнению своих обязанностей.

Бирч, не отрываясь от окна, прошептал так тихо, что Адер усомнилась, верно ли расслышала:

– Говори за себя, Фултон.

– Простите его, госпожа, – попросил Фултон. – Эта молния…

– Эта молния меня разбудила, – резко сказал Бирч, приподнявшись на кровати, чтобы обжечь Адер взглядом.

– Как ты говоришь с принцессой, солдат? – прорычал Фултон.

– С принцессой? Забыл, что она теперь пророчица? Только вот я не подписывался служить пророчицам. – Его расширенные, почти безумные глаза одновременно обвиняли и умоляли. – Я бы принял за вас клинок, Адер. Стрелу в брюхо. Я бы бросился в горящую башню, чтобы вытащить вас из огня.

– Может, еще будет случай, – буркнул Фултон.

– Нет. – Казалось, Бирч вдруг разом обессилел. – Не будет. С меня хватит. Я всегда знал, что меня могут убить за вас, Адер. Только не думал, что меня убьете вы. Ваша сделка…

Он уронил голову, отвернулся к окну и умолк.

Фултон стиснул зубы и стал подниматься, но Адер, шагнув к нему, удержала гвардейца за плечо. Кожа его горела от лихорадки, и слаб он был, как ребенок, – она легко уложила его на подушку.

– Ничего, – прошептала она. – Оставь его. Я перед ним и так в неоплатном долгу.

Бирч не повернул головы. Адер видна была только не тронутая ожогом половина его лица – красивая, знакомая половина. Он выжил – спасенный милостью Интарры или безрассудным порывом Адер, – и все же она его потеряла.