Читаем Оглашенные полностью

Я испытывал истошно детское чувство – так мне хотелось ее потрогать. Я вдруг понял, что ни разу в жизни не прикасался к птице. В одну секунду во мне пролетела толпа богоугодных соображений: о том, как человеку необходим зверь, что в детстве у меня не было своего зверя (детство вдруг предстало более жалким и нищим, чем было), я вспомнил единственного мышонка, который жил у меня неделю, а потом сбежал, когда я его почти научил ходить по спице (по этой же спице он и сбежал из своей стеклянной тюрьмы), я вспомнил свои пыльные колени, когда, вылезши из-под шкафа, я понял, что он сбежал навсегда… я решил, что на этот раз уж обязательно привезу дочке щенка… И, вознеся все эти молитвы, приговаривая елейно: «Клара – красавица, Клара – умница…» – прикоснулся к ее когтю. И она не тронулась с места.

– Клара – умница, Клара – красавица… – бормотал я, все смелее поглаживая ее когти, и она мало обращала на меня внимания, но позволяла. Я осторожно поднял руку, чтобы погладить ее более ощутимо, – она отпрянула, переступив, – мне предоставлялось лишь ручку целовать…

– А вы ее не по голове, а по клюву погладьте… – Доктор Д. стоял за моей спиной – как долго наблюдал он меня?

– По клюву, вы говорите?.. – засмущался я, застигнутый. – Она же тяпнет!

– Как раз нет. По клюву – не тяпнет. Она же – хищник. Хищника надо ласкать по оружию – тогда он не боится. Вот вы правильно ведь начали – когти тоже оружие.

Мысль, если она мысль, проникает в голову мгновенно, словно всегда там была, словно для нее место пустовало. Ее не надо понимать. Сомнений она не вызывает.

– Кларра – хорошая, Кларра – славная… – гладил я ее по клюву. Это была ласка значительно более существенная, чем по когтю, – ей нравилось. Она жмурилась, терлась. Вид вороны не располагает к симпатии. У вороны от природы сердитый вид. Творец не предусмотрел для нее способов проявлять радость, нежность, любовь. Ни улыбнуться, ни заурчать, ни повилять хвостом она не может. Тем трогательнее было это беспомощное усилие приветливости суровой девы… Сыр у нее уже почти выпал… И эта восхищенная мысль о Крылове, что он точен, как Лоренц, пролетела во мне, взмахнув Клариным крылом: Крылов – птичья фамилия… – и улетела. И впрямь, больше всего, казалось, Кларе нравилось: «Клара – красавица». Хотя почему она не красавица, я уже не понимал, смешно мне не было, вполне искренне говорил я: Клара – красавица. Не может быть, чтобы лесть не была сладка и самому льстецу – она бы ничего не стоила… Тут-то доктор и добавил:

– Вы помните, я вам про мораль животных рассказывал?.. Так вот, в первичную, животную, мораль человека, по-видимому, входил запрет причинять ущерб тем, кто ему доверяет… Собака… потом кошки, голуби, аисты, ласточки… все они в разной степени сблизились с человеком через эту особенность человеческой морали, без специального приручения. Заметьте, что к действительно прирученным животным – курам, свиньям, козам – человек не испытывает инстинктивной любви.

– То есть только доверие вызывает любовь? – восхитился я.

– Я так сказал?.. – усомнился доктор.

Клара, конечно, умница, но и доктор неглуп. Говорить мне такие вещи – это гладить меня по клюву. Как приятно, однако, принять в себя назад человеческое убеждение в форме научного закона! Это значит, что себе мы не верим. Нужна наука, чтобы убедить нас в том, что нам свойственно. По меньшей мере странна эта разлука человеческого и общезакономерного. Из этой трещины произрастает экология, заполняя ее.

– Хорошо, – говорю я, – мы любим тех, кто нам доверяет. Но нас в этом доверии поражает прежде всего то, что оно проявлено существом совершенно другой природы, – это нас трогает. Мы ни на минуту не забываем, что мы люди, а они – звери, сверху вниз. А они? За кого они нас считают, доверяя нам?..

– Это сложный вопрос. Я придерживаюсь той точки зрения, что, живя с нами, они нас считают другими существами, но исключают из нашего вида своего хозяина.

– А его-то они за кого считают?

– Наверно, за вожака своего вида.

– Так что же, – возмутился я, – они не видят, что ли? Клара что же, меня сейчас за ворону считает?.. – Я взмахнул руками, как крыльями, и Клара сердито шарахнулась. Я тут же спохватился и попробовал снова погладить по клюву – она отвернулась. Словно обиделась.

– Вас, конечно, нет. А вот Валерьяна Иннокентьевича она, вполне возможно, и считает вороной.

– Мужчиной-вороной?

– Это безусловно, – сказал доктор, – именно самцом.

– Ну уж извините… – усмехнулся я. – Не может же природа быть настолько слепа! Какой же он муж… то есть, простите, ворона?

– А вот представьте себе… – говорил доктор…

Мы удалялись, пререкаясь, в дюны.

(Клара погибла, но не от кошки. Ее заклевали во2роны. Но не воро2ны, а во2роны. За разницу в ударении.)

…Мысль, если она мысль, проникает в голову мгновенно, словно всегда там была… Это тоже мысль. «Все мысль да мысль! Художник бедный слова…»