Читаем Одолень-трава полностью

— Садись, чего стоять.

И опять не стал пока ничего спрашивать у Вадима. Сам первый заговорил:

— Ну вот, побывал я на Курилах, на Ангаре. Со многими людьми повстречался, много интересного повидал. Теперь бы еще и интересно написать об увиденном!.. А ты?

— Что я? — Вадим то ли не понял, то ли сделал вид, что не понял.

— Рассказывай, как ты тут жил?

— Ничего интересного, — принимая предложенный тон, начал Вадим. — Никого не повстречал, ни в какие не то что дальние, а и близкие края не ездил…

Та секундная жалость уже прошла, и, чтобы положить конец бессмысленной игре в прятки, он хоть вроде бы и тем же тоном, но как бы на другом регистре сказал:

— Вот те раз! То на Курильские острова отбиваешь телеграмму, приглашаешь на свадьбу, то — ничего интересного, и вот уже третий день не находишь времени, чтобы — теперь уж лично — повторить приглашение.

— Извини, папа, это я тогда действительно сглупил… Под впечатлением минуты… Ты прав, ничего срочного не было.

Вадим так низко нагнул голову, что свесившиеся волосы закрыли лицо. И опять сердце Николая Сергеевича сжала непрошеная отцовская жалость… Нет, нельзя расслабляться, нельзя давать волю чувствам — это самое простое, самое легкое. «Извини», но о главном-то по-прежнему молчок.

— Ну, а говоришь, никуда не ездил, а вон как далеко заехал на такси — даже расплатиться денег не хватило…

Николай Сергеевич видел, как голова сына клонится еще ниже, но уж начал — надо сказать до конца.

— Говоришь, никаких встреч не было, а вспомни-ка, поздним вечером с дружками в темном переулке паренька в рабочей спецовке встретили.

Вадим молчал, подавленный, уничтоженный. В кабинете, среди шкафов и книжных полок, словно бы копилась, сгущалась напряженная тишина.

— Ну что молчишь-то? Рассказывай.

— О чем рассказывать, если ты и так все знаешь?! Произошло все очень смешно и очень глупо…

Вадим поднял голову и в первый раз за утро открыто, не прячась, посмотрел на отца. Он словно бы хотел сказать этим открытым взглядом: вот я тут весь перед тобой, что хочешь, то со мной и делай. Да, виноват, я и сам понимаю, но так ли уж велика моя вина, если я прямо гляжу тебе в глаза?!

Николая Сергеевича неожиданно охватило желание сесть рядом с сыном, обнять его за узкие мальчишеские плечи и ни о чем больше не говорить, а просто помолчать. Не так вот, как они сейчас, порознь, молчат, а вместе, заодно. Помолчать и подумать, как же быть дальше…

До дивана, на котором сидел Вадим, было совсем не далеко, какой-нибудь шаг, но что-то — Николай Сергеевич и сам не знал что — помешало ему сделать этот шаг. Может, ему захотелось сначала убедиться, что он правильно понял сына, хотелось услышать от него самого, что сказалось-прочиталось в его взгляде.

— Да, я знаю. И меня не подробности того вечера интересуют — я не следователь. Я твой отец. И хочу услышать от тебя…

— Да что услышать-то, папа?! — тонким, сорвавшимся голосом воскликнул Вадим. Воскликнул, как вскрикнул. — Что я должен сказать?

Николай Сергеевич сидел ошеломленный. Выходит, что же, «я виноват, я и сам понимаю» — ему просто померещилось? Или, может, не надо было в этом первом разговоре обязательно добиваться от сына покаянных слов, а надо было вот именно просто сесть с ним рядом, обнять и вместе помолчать?!

3

Дверь кабинета открылась. На пороге стояла встревоженная Нина Васильевна. Должно быть, она услышала в кухне громкий вскрик сына.

И еще не успев вслушаться в разговор, еще только переступив порог, Нина Васильевна — это сразу почувствовал Николай Сергеевич — заняла сторону Вадима. Ей, конечно же, вполне достаточно было увидеть сына в возбужденном и подавленном состоянии — а Вадим выглядел по-прежнему жалким, угнетенным, — чтобы материнское сочувствие к нему отодвинуло все другие эмоции.

— Ну что ты на него?! Ни в чем же он не виноват.

— Виноват или не виноват — это я хотел бы услышать, извини, не от тебя, а от него. — Как ни сдерживал себя Николай Сергеевич, ответ получился довольно резким.

Нина Васильевна села на диван рядом с Вадимом — как раз на то именно место, на которое какую-нибудь минуту назад собирался сесть Николай Сергеевич. Села в позе человека, готового не только к защите, но и к наступлению.

— Был бы виноват — не выпустили!

Что и говорить: довод убедительный.

— Тот, с ножом-то который, сидит ведь… У нас милиция справедливая: зря не посадят и зря не выпустят… И не только его — других-то выпустили. Значит, по ошибке забрали, по недоразумению, а когда все выяснили — сразу же и выпустили.

— Если бы по ошибке! Если бы по недоразумению!

Объяснять жене, что подробности того вечера ему известны куда лучше, чем ей, Николаю Сергеевичу не хотелось. Он знал, что это совершенно бесполезно: все равно он ее не переспорит и ни в чем не переубедит. У нее своя, материнская, логика.

— Парень и так там страху натерпелся, напереживался — чего же его теперь-то еще дергать?! — уже от обороны к наступлению перешла Нина Васильевна. — Что ты от него хочешь-то? — с вызовом спросила она и положила свою полную руку на плечи Вадима.