Читаем Одолень-трава полностью

Клюкву Серега снес на камбуз: морс раненым полезен, понимать надо. Зато у поваров раздобылся посудой, кипятком:

— Пируем, сестренка!

Как-то само собою получилось, что наша каюта скоро превратилась в чайную, благодаря общительности Сереги. Потянулись к нам раненые. Махорочный дым, звяканье кружек и разговоры, разговоры — о боях на двинском правобережье и под Усть-Вагой, у Обозерской и на Пинеге. Разговоры, разговоры — за чаем отмякает русский человек, позывает его к душевной беседе.

Пароход неутомимо крутил колесами, проплывали высокие берега, тугой волной вливалась в окно речная свежесть, и было мне хорошо, покойно: Темная Рамень все-таки позади!

Серега мне определил верхнюю полку, на нижнюю привел раненого моряка. Улучив минуту, шепнул:

— Свой товарищ, Из охраны Кремля. По личному распоряжению товарища Ленина матросов из Кремля перебросили на Север. Соображаешь?

Соображаю. Соображаю и прикидываю: когда Ленин был ранен и когда матросы кремлевской охраны были брошены в бой на глухом волоке-переходе под Тегрой в Плесецких лесах, за тысячу верст от Москвы…

Пятьсот солдат, целый вражеский батальон полег под ударом матросов, поддержанных партизанами!

— Умыли гадов их же кровью, — рассказывал матрос Сереге. — Ни одного в живых не оставили. Нате! С Россией взялись воевать, с Советами!

Плыл пароход. День и ночь. Ночь и день.

Велик Север — лесная земля. Хорошо, расчудесно, что Север наш велик, я первый раз в жизни еду на пароходе, и все зовут меня ласково и нежно сестрицей.

* * *

Домики деревянные. Церкви на каждом углу. Под перезвон курантов городского кремля перекликаются петухи.

Коровьим навозом припахивает с подворий, улицы — сплошь грязь и грязь… Это — город?

— Мы Москве ровесники, — с непонятной ревнивостью просвещал Серега. — Иван Грозный имел твердое намерение к нам столицу перенести. Не хай, не хули Вологду!

Швыряло из колдобины в колдобину скрипучую бричку, нанятую Серегой на речной пристани, тем не менее извозчик улучал минуту подремать и ронял, обращаясь в пространство:

— А кто хает? Вологда, она и есть Вологда. Коль не город, то место жительства.

В домике на окраине, в низенькой, уютной комнате, обставленной скорее по-деревенски, чем на городской лад, нас ждали. Пожилой мужчина в расстегнутом пиджаке и высоких сапогах встал навстречу. Серега ему улыбнулся, давая знать, что все в порядке, и взял под козырек, обращаясь к военному, стоящему у простенка:

— Разрешите доложить?

Я помешала. С криком: «Дядя Леша» — бросилась к военному.

Улыбаясь, он протянул мне руки.

— Мир тесен, что там говорить!

Кажется, я заплакала. Наверное, это так. Лужайка, кусты. Молоко закипает в котелке, плещет на уголья… Ну и пусть. Все-таки это из того мира, где были березы с грачиными гнездами, липы у школы, Федька-Ноготь с лягушками в подоле рубахи, речка Талица с кувшинками в омутах-заводях. Были кувшинки, лилии белые, а не одолень-трава, чей корешок я сорвала на ручье таежном с приговором, с причетом: «Одолень-трава, одолей злых людей, лиха бы на нас не мыслили!» Если были грачи на березах под окошком, дожди лужи наливали, по которым я бегала босиком, — на что мне в ту пору понадобилась бы одолень-трава?

Серега вполголоса обменялся несколькими словами с пожилым товарищем, и оба они вышли.

Алексей Владимирович усадил меня к свету. Улыбался. Смотрел жадно:

— Докладывай, что Григорий Иванович передавал? В первую очередь, как там Оля?

Я понурилась.

— Да, да… — у Алексея Владимировича легла на переносье складка. — Чем меньше о разведчике говорят вслух, тем ему легче работается. А работать трудно чертовски! Вологда — глубокий тыл, между тем и здесь обстановка накаленная. Офицерские заговоры. Интриги эсеров. По уездам, в Шексне, в Череповце действуют кулаки. Да саботажники, спекулянты… Откровенно говоря, поддашься иногда слабости, измотанный донельзя, и мечтаешь о фронте: на войне легче в открытом бою. Но если в армейских тылах столь сложно, то что же за линией фронта, там, где вы, Григорий Иванович, Оля?

Я закусила губу. У каждого есть или впереди предстоит Темная Рамень, в этом все дело с Олей у нас было все пополам, на двоих: от последней корки хлеба из нищенской сумы до травы в росе, от темных деревенских закоулков до костерика потайного, теплинки малой. А она и в лаптях была, да не своя!

Гуляет под яблонями петух. Чудо, что за роскошный кавалер: жилет — атлас блестящий, гребень короной, на ногах шпоры. Звенят шпоры, ах, названивают: разве не мило, что у конспиративной квартиры чекистов гуляет петушок?

Вдруг двери настежь, Серега был бледен, глаза блуждали.

— Что? — встревоженно поднялся Алексей Владимирович.

— Пакет пуст. Тысячу же раз проверял! Клянусь, был цел всю дорогу. До последнего узелочка.

— Узелочки? — шепотом вскрикнул дядя Леша. — Раззява!

Белоглазов выложил на стол кобуру и сумку, моток дратвы, распечатанный конверт.

— Виноват, убить меня мало.

Его пожилой молчаливый спутник покашливал в сенях.

Алексей Владимирович перебирал листки из пакета. Ни строки на них, ни буковки единой.