Читаем Одноглазые валеты полностью

Она улыбнулась и присела. Он ушел за прилавок и занялся работой. Она закурила и взглянула на него. Он не стал указывать на табличку, висевшую на стене позади нее: «НЕ КУРИТЬ – ЗДЕСЬ РАБОТАЮТ ЛЕГКИЕ».

Она была не так грациозна, как в те времена, когда они жили в Бэй. Но и не выглядела неопрятно, как это случалось из-за выпивки и депрессий, когда корабль их брака наткнулся на скалы, а она самоликвидировалась после первого слушания об опеке, еще в 81-м. «Пышные», кажется, так их называли, подумал он, ожидая, когда закипит вода. Хотя считал, что «пышные» – это просто эвфемизм, заменяющий слово «толстые». Она такой не была; он, скорее, мог бы назвать ее формы чувственными. В общем, для сорока лет она выглядела отлично.

…Не то чтобы сейчас это имело значение, нет. Он был все так же безрассудно в нее влюблен, как и в день их первой встречи, тридцать, а то и больше лет назад, когда они катались на трехколесных велосипедах по их калифорнийской улочке, застроенной типовыми домами.

Свет был неярким, флуоресцентные лампы лишь слегка гудели над прилавком с кулинарией. Марк зажег свечи и ароматическую палочку с запахом сандала. Вся эта толпа с Уиндхэм Хилл[50] теперь в прошлом. На магнитофоне играла настоящая музыка. Их музыка.

Он принес поднос с глиняным чайником и двумя одинаковыми кружками. Он едва не опрокинул весь комплект на пол, но все же не пролил ароматный травяной чай на скатерть в красно-белую клетку, когда ставил чайник на стол. Кимберли наблюдала за ним с улыбкой, которая граничила с насмешкой.

Наливая чай, он пролил лишь несколько капель бледно-янтарной жидкости, а затем передал ей кружку. Она сделала глоток. Ее лицо засветилось.

– «Селесчиэл сизонингс»[51] и старушка Бонни Рэйтт. – Она улыбнулась. – Как мило, что ты это помнишь.

– Как я мог забыть? – пробормотал он сквозь пар, поднимающийся от его кружки.

Послышался шорох бисерной шторы, и они увидели, что в сумраке дальней части магазина появилась Спраут.

– Папа, я хочу есть… – начала она. Увидев Кимберли, она бросилась вперед.

Кимберли качала ее на руках, повторяя: «Детка, детка, все хорошо, мама с тобой». Марк сидел рядом, рассеянно поглаживая длинные гладкие волосы дочери, чувствуя себя лишним.

Наконец Спраут выпустила Солнышко из своих крепких объятий и сползла вниз, где, скрестив ноги, уселась на потертом линолеуме и оперлась о ногу матери – на Кимберли были черные колготки. Она поглаживала дочь по голове.

– Я не хочу забирать ее у тебя, Марк. – У Марка в голове все закружилось, глаза покалывало. Его язык связали узлом.

– Зачем… зачем ты тогда это делаешь? Ты же сказала, что у меня все неплохо.

– Это другое. Это деньги. – Она обвела магазин рукой. – Ты правда думаешь, что в такой обстановке должна расти маленькая девочка? Среди грязи и трубок для курения?

– С ней все в порядке, – угрюмо сказал он. – Она счастлива. Правда, детка?

Широко раскрыв глаза, Спраут серьезно кивнула. Кимберли покачала головой.

– Марк, на дворе восьмидесятые. Тебя выгнали с учебы, ты балуешься наркотиками. Как ты можешь воспитывать дочь, тем более такую… особенную, как наша Спраут?

Марк замер: он хотел залезть в карман своей выцветшей джинсовой куртки – в тот, где лежали кисет и папиросная бумага, а не в другой, с нашивкой «Grateful Dead»[52]. Он осознал, насколько велика теперь пропасть между ними.

– Как и воспитывал все это время, – ответил он. – День за днем.

– Боже, Марк, – сказала она, вставая. – Как будто ты на встрече анонимных алкоголиков.

Кассета плавно перешла к песне группы «Buffalo Springfield». Кимберли обняла Спраут и, обойдя столик, подошла к нему.

– Семьи должны держаться вместе, – хрипло сказала она ему на ухо. – О, Марк, хотела бы я…

– Что? Что ты хотела бы?

Но она ушла, оставив его, а ее последние слова повисли в воздухе, окутанные ароматом «Шанель № 5». Мягкие игрушки сосредоточенным полукругом сидели на кровати и рядами располагались на полках вдоль стен. Свет одной тусклой лампочки отражался во внимательных пластиковых глазах, пока девочка с ними разговаривала.

Марк наблюдал за ней, стоя в дверном проеме. Она не опустила полосатую ткань, разделяющую комнаты, – это означало, что полное уединение ей не требовалось. Наклонившись вперед, она говорила что-то тихим голосом. В такие моменты он никогда не мог разобрать ее слова; ему казалось, что ее длинные предложения, даже тон ее голоса были почему-то более взрослыми, чем все то, что она произносила за пределами своей крошечной спальни, оборудованной в бывшей кладовке, и эти слова она доверяла лишь плюшевым котятам и медвежатам. Но если он пытался вторгнуться, подойти поближе, чтобы уловить смысл ее слов, она замолкала. Это была единственная часть жизни Спраут, в которую она его не допускала, как бы отчаянно он этого ни хотел.

Он отвернулся и потопал босиком мимо темного закутка, где на полу лежал его матрас, в сторону лаборатории, которая занимала большую часть квартиры над «Тыквой».