Читаем Однажды в Манчинге полностью

Джаред с трудом поднял обе руки, пытаясь вцепиться в стены, но его потащило вперед, к Тикки, с такой силой, словно внезапно случился ураган. Ногти ломались, руки не слушались, ноги шли сами. Его магический дар работал против него!

— К-куда мы идем? Я не хочу уходить! Что т-т-ты делаешь, Тикки?

— То, что давно должна была сделать! — обернулась на ходу, а Джаред с ужасом почувствовал острый запах дыма и услышал женские крики. — Плачу за гостеприимство!

Осень укрыла ласковым золотом поля, багровым пламенем опалила клены. Время, когда стихают яростные порывы лета, когда мир полон неги и спокойствия… Почему же этого спокойствия так не хватает душе?

Теребя в руках подарок для жены — прохладно-льдистую, текучую, как вода, шелковую накидку — Фелан снова думал о том, что ему не след сразу мчаться к Лейле. Она приходила к нему сама, не желая, чтобы пятилетний Коранн узнал о ее работе, пусть и ограниченной присмотром да наведением порядка в женском доме.

Когда-то усталый Фелан пришел туда сопровождать ушлого Гурзунда, да так и не смог уйти. Гурзунд всегда говорил, что тут все честнее, да и ни одна жена не будет ждать столько, сколько времени они проводят в дороге. Уставший Фелан отказался тогда даже от танца — в этом доме были не только самые прекрасные девушки, но и самые разнообразные услуги! — и задремал в гостевых креслах. Здесь было мягко, уютно и безопасно, как не было Фелану уже давно. Привычный к кочевому образу жизни, постоянно в разъездах, он обычно плохо засыпал без умиротворяющего покачивания телеги или близкого треска костра.

Что ему снилось, вспомнить позже он не мог, но совершенно точно был уверен — это что-то было волшебным. Очнулся он отдохнувшим, хотя проснулся не сам, разбудил его пленительный аромат жасмина. Некоторое время Фелан размышлял, имеет ли он право ходить без сопровождения в тот предутренний час, когда устало затихает даже дом отдохновения, с другой стороны, подобного ему никто не запрещал. Поэтому Фелан побрел на запах, как гончая по следу, в поисках бодрящего напитка, а нашел Лейлу. Лейлу, танцующую для себя.

Проболтать до утра с очаровательной женщиной оказалось так же легко и чудесно, как пить терпкий напиток, отдающий неземной сладостью. Перед рассветом она, с пристрастием расспросив его о семье и предпочтениях, нашла купца «порядочным и честным» и предложила вступить в законный брак. «Как средство отпугивать женихов», — горько улыбнулась она в ответ на его ошеломление.

Привлекательность Лейлы, изящной, как восточная статуэтка, женственной и сильной, как сама земля, была невообразима и лишь усиливалась внутренним сломом. Такие вещи Фелан чувствовал безошибочно: он сам до сих пор иногда просыпался под крышей от ощущения кинжала в груди, а потому доверялся людям долго и не терпел маленьких душных помещений.

Хозяйка не слишком порядочного места слишком устала отбиваться от предложений распущенных мужчин с каждым разом все богаче и знатнее. Она поделилась сокровенными мыслями: быть предметом дорогостоящего пари, на которые столь горазды обитатели Манчинга, ей не льстит. Мужчинам она не доверяет, да и сердце ее мертво…

Фелан внимал её словам и сочувствовал дивной женщине все острее. Он понимал и хорошо помнил ощущение препорученной в чужие руки судьбы, руки чужие, как позже оказалось — недобрые. Сам Фелан опрометчиво доверился судье и братьям, после чего самым трудным было залатать раненую душу. Лейле достался недостойный человек, и страдать ей пришлось дольше.

Она все о себе рассказала, спокойно и сдержанно, без лишних деталей, и от этого злость на мужское предательство оказалась особенно сильной. Фелан не понимал и предпочел бы никогда не понять, как можно предать такое сокровище, доверчиво отданное в руки?

Холодные, восточные, темно-карие глаза Лейлы манили, смеялись и согревали. Волосы ее пламенели ярче любого костра, движения погружали в состояние, близкое к отрешенному созерцанию: в восточных странах Фелану доводилось сталкиваться с заклинателями змей. Наблюдая неоспоримую красоту во всем, купец осознавал, как тяжело давалось Лейле возрождение собственной души.

За стойкость и внутреннюю силу ее можно было глубоко уважать. За открытые речи и прямоту — ценить. За пережитую боль, очарование и манеры — любить. Фелана захлестнуло самыми разными чувствами, и он влюбился так сильно, как не влюблялся никогда.

Собственно, тогда все и произошло. Он не заметил момент, когда согласился, запомнил только, что Лейла рассмеялась и в ее глазах на мгновение показался живой свет.

Мнение братьев, которые лишили Фелана наследства и крова, его не интересовало, а сестра должна была принять Лейлу, как приняла давным-давно смертельно раненого Фелана — и она приняла её.

Их брак был свободен и равен, всякий мог делать, что считает нужным, но несмотря на долгую разлуку Фелан, держа в сердце образ дорогой ему женщины, просто не мог смотреть ни на какую иную, с трепетом вспоминая их редкие встречи.