Читаем Однажды в Манчинге полностью

— В себе? Это ты называешь «в себе»?! Только и твердит: волк, волк! Эй, убогий! Другие слова растерял? Или позабыл?.. Патрик, не забывай, о дурных вестях нам докладывать. Как бы самих не порвали.

Слова-слова. Они долетали с трудом, искаженно, гулко, словно после удара по голове. Хотя его и не били, только облили водой. Но этим друзьям хозяина лучше ответить. Сотник разлепил веки, присмотрелся. Ну так и есть: Руфус — толстый и лысый, Патрик — худой и высокий. Опаску вызывали оба.

— З-з-забудешь тут, — выстучал зубами сотник. — Все к-к-кончилось?

— Это с какой стороны посмотреть, — хихикнул Руфус.

Все, все закончилось, вертелось в голове. Денежное место было и спокойное, особенно если не присматриваться. Возьмут ли куда? И никаких рекомендательных писем. Не у кого брать.

Мысли плыли лениво, ровно со стороны: не его и не о нем.

И тут же с головы до ног обдало жаром — он жив! Прийти в себя — и на границу. А то и в вовсе в жаркие страны, где зреют сладкие плоды и сами падают в руки, а девы темнокожи, улыбчивы и всегда веселы. Служба службой, но воевать с призраком не нанимался. Особенно — с таким призраком!

А и уйду куда подальше, подумалось с лихим удальством. От всего этого. Хоть караваны водить! Главное — жив, жив, жив! И руки-ноги на месте. В отличие от прочих. Ох, лучше не вспоминать. А и хорошо, что прихватило его тогда, не пошел со всеми. Вот старый бог и сберег.

Сотник вытащил оберег, прижал к губам трясущимися руками.

— Смотри-ка ты! Обрадовался! Очухался и обрадовался! Скот-т-тина, — сразу приметил перемену Патрик. — За хозяином не углядел, а сияет, словно золотой в сточной канаве нарыл!.. Да мы тебя покруче этого зверя обломаем, ежели все как на духу не расскажешь! Может, глаза ему выколоть за ненадобностью?

— Выколи, если пачкаться охота. Да зачем ему теперь глаза? — лениво и страшно отозвался Руфус.

Друзья хозяина те еще твари, порвут и не заметят.

— Расскажу я все, расскажу! — заторопился сотник. — Все, что видел! Попить бы…

— Да я тебе…

— Дай ему воды. Быстрее начнем — быстрее закончим. Не весь же день на него тратить.

В губу ткнулся холодный влажный край. Сотник пил, не ощущая вкуса, проливая половину. И опять затрясло так, что зубы застучали о дерево.

— С-с-сначала все шло ка-а-ак обычно, — заикаясь, начал он. — Меня в подвал за девкой отправили…

Но все шло совсем не как обычно.

* * *

— Псс!

Тихий неожиданный звук привлек внимание узницы.

Тикки сидела в подвале достаточно долго, чтобы понимать, что ее так просто так не выпустят, досадовала на собственную глупость, стучала по решетке, звала, пока не охрипла…

Она подняла голову на шепот, но в полутьме увидела лишь контур мужской фигуры. Это было странно, что кто-то зашел без факела. Странно было и то, что вошедший говорил тихо. Ее тюремщики вечно орали или ругались.

Пришедший оглянулся туда, где сидела охрана, и присел на корточки подле решетки.

— Не соблаговолит ли прекрасная дама разрешить мне переступить порог ее Дома?

Тикки даже смысла не поняла, заслушалась. Голос был низок, бархатен, необычен. В нем звучали жизнь и смерть, песня вольного ветра, баюкающего вековечные ели, плеск чистой воды, что вливается в бесконечное синее море, шорох павших листьев — и шелест призраков, что приходят в Самхейн по черные души.

У «Прекрасной дамы» заболел отбитый бок и заслезились глаза. Ей очень захотелось закричать, выплеснуть страх. Но за крик ее били, поэтому она решила было отвернуться.

— Жить хочешь?

И она опять ничего не ответила на его вопрос, только прошептала: «Выпустите…»

— Куда пойдешь? Тут на каждом шагу охрана, — приблизил он лицо к решетке. Бледное и столь красивое, что ее осенило:

— Ты фейри?!

Он пожал плечами.

— Помоги мне, прошу, умоляю! Я не рабыня, нет! Меня выкрали, а служанку убили! Я Тикки, дочь главы рода! Я одна у родителей, они щедро заплатят! — выпалила она, оглянулась испуганно. Но стража, что обычно прибегала на малейший шорох, продолжала выпивать и ругаться.

— Тсс, — недовольно прошептал незнакомец, ничего не обещая. — Просто. Разреши. Мне. Войти.

Вот так. Каждое слово отдельно, словно перестук камешков в чистой горной реке или звук капели по весне.

Тикки все еще сомневалась: ей вспомнились сказы про подземных жителей, что уводят дев и юношей в свою прекрасную Грезу, а возвращают спустя сто лет, когда все близкие давно умерли. Говорилось ещё в тех сказах, что могут они исполнить любое желание, только цена за это бывает непомерна, ведь фейри не понимают времени и не знают смерти.

А еще не могут войти без спросу.

— А как сюда вошел? — неожиданно вырвалось у Тикки.

— Это не дом, это общее место. Решайся же! — прозвучало уже сердито.

Тикки пригляделась: глаза ее гостя полыхнули янтарным огнем — не отраженным светом луны, а сами по себе, словно множество злых светлячков слились в один рой и просились наружу, — в напряженной улыбке показались острые клыки. Сверкнули — и спрятались.

— А зачем тебе? — спросила Тикки.