Читаем Одинокое дерево полностью

Ангела верно все почувствовала: из ее дома валил дым. В деревне никого не было: все разошлись по полям и на кладбище. Как ветер, пролетела Ангела по пустым проулкам, добралась раньше всех, увидела во дворе плачущую Матулу и ворвалась в дом.

В языках пламени маячило привидение – оно держало в руках венок из цветов, а на венке покоилась ее дочь. Почудилось Ангеле, что это сам Харон пришел забрать ее малышку. Силой вырвала она ребенка из его рук, а потом услышала, что девочка плачет.

Ангела выбралась на улицу, положила дочь на землю и начала осматривать. Пальчики девочки крепко вцепились в виоловый венок, и сама она походила на маленького ангелочка. Расплела Ангела все цветы и начала покрывать дочь поцелуями; та же, похоже, почувствовала, что мать рядом, и стала просить грудь. Только в этот момент вспомнила Ангела про свекровь.

Она вскочила с ребенком на руках и крикнула женщинам, которые заулыбались девочке:

– Мать, мать осталась в доме!

Женщины переглянулись. В суматохе они тоже позабыли о матери Николаса, прикованной к постели.

– Василия! – в ужасе прошептала Деспина и побежала к дому, но тут раздался треск, и крыша начала проваливаться внутрь. Все принялись креститься.

– Призрак! – вскрикнула Ангела. Она, захлебываясь от рыданий, указывала наверх, на окно комнаты, где жила Василия.

Все обернулись и увидели седую женщину, пытавшуюся вскарабкаться на подоконник. Кто-то словно подталкивал ее в спину, но она крепко за этого кого-то цеплялась. Все кинулись на помощь – и только тогда разглядели в дыму Василию и Виолету. Виолета поддерживала подругу и умоляла ее прыгнуть первой, чтобы спастись. С оглушительным грохотом рухнула крыша. Но за миг до этого Виолета, не выпуская Василию из объятий, сама ринулась вниз.

Подбежав к дому, Николас нашел на его месте дымящееся пепелище. Но он только засмеялся, когда увидел, как в одном углу двора Ангела кормит их дочь, а в другом Виолета и его мать, держась за руки, плачут и смеются. Он улыбнулся жене и бросился к матери. Та подняла на него взгляд.

– Сынок, помнишь, я тебе говорила, что однажды Виолета вернется? На этот раз, Виолета, я тебя не бросила.

С этими словами Василия лишилась чувств.

Очнувшись, Василия обнаружила, что она дома у Виолеты. Та тушила на керосинке мясо с ксинохондро[7], и ароматы разносились по всему дому.

– Прости меня, – прошептала Василия ей в спину.

Виолета обернулась и взглянула на нее, только-только раскрывшую глаза.

– Прости за тогда, прости, что ничего не сделала, прости, что пальцем не пошевелила за столько-то лет, чтобы найти тебя. Дня не было, чтобы я не вспоминала, как тебя увозят из деревни. Вдова, мать Деспины, обвинила тебя в том, что ты решила украсть ее ребенка. Она визжала и кричала, что ты – маленькая ведьма и мать твоя была такой же похитительницей детей. Ты и слова в свою защиту не сказала. А я слышала визг вдовы, но не вышла. От страха, что мать и отец снова устроят мне взбучку за то, что я с тобой вожусь и во всем покрываю. Они еще накануне вечером заперли меня в детской. Услышали, как твой отец в кофейне грозил тебя прибить: кто-то ему нашептал, что ты с мальчиками ходила в Какоператос. Я знала, что это вранье. Не то что мы не ходили в Какоператос. Но мы же были детьми. Я знала, что ты принесла бы себя в жертву за всех. Разве не то же было с ребенком вдовы? Хоть кто-нибудь задумывался о том, как вдова растила ребенка, если она только рыдала да стенала? Только ты и стучалась в их двери снова и снова, а когда тебе не открыли, залезла в окно и обнаружила, что ребенок лежит на полу под веретеном. Все это я знала и ничего не сказала. «Выбирай, – кричал мне отец, – она или мы». И я выбрала, и ни слова не сказала в твою защиту. И я заплатила за это, Виолета. Когда я решила, что наконец забыла тебя и смогу быть счастлива, деревом проросла боль в мое сердце и ветвями своими задушила меня. Я похоронила ее на долгие годы, и она меня заколдовала. Тяжелее всего было мне вспоминать – и чаще всего я это вспоминала – миг, когда твой отец вышвырнул тебя из дома вдовы и потащил в переулок. У тебя сандалия слетела с ноги, а отец то ли не увидел, то ли ему не было дела. Ты наклонилась поднять ее, а он дернул тебя и продолжил тащить волоком, как мешок. Ты обернулась посмотреть на свою сандалию и вот тогда, так мне показалось, взглянула на мое окно. Мне стало стыдно. Ты знала, что я видела, как ты упала, и я не помогла тебе встать. Когда все разошлись, я вышла на улицу и подобрала твою сандалию. Я все думала, в чем же ты уехала. Ведь у тебя не было второй пары. Каждую ночь мне снилось, как ты приходишь ко мне и требуешь свою сандалию назад. Наконец прошло время, сандалия должна была уже стать тебе мала, и ты перестала приходить в мои сны. Но снова и снова я видела, как отец волочет тебя по земле, как ты падаешь, а меня нет рядом, чтобы поднять тебя. Когда я родила Николаса, то вместо сказок стала рассказывать ему истории про твои приключения и мучения. И он полюбил тебя, сыночек мой. Но я так и не смогла ему сказать, что предала тебя.