Читаем Один полностью

Тут, кстати, очень много вопросов: как я отношусь к формуле Бродского, что «ворюги мне милее, чем кровопийцы»? Видите ли, я большой разницы не вижу. Мне кажется, что как им скажут, так они и будут. Они могут быть и ворюгами, и кровопийцами с равным удобством, с равным спокойством, как у тебя тут сказано.

И. Кохановский― «Говоришь мне, что олигархи — сплошь евреи? // Но евреи мне милее, чем кровопийцы».

(Смех.)

Д. Быков― Это ты сочинил, да? Фил, а прочти «Февраль. Достал «чернил» и выпил». Ты помнишь это, нет? Ну, это ты и Пастернак как бы. Да, нет?

Д. Филатов― Вообще-то в этом году исполняется ровно 100 лет этому великому стихотворению.

Д. Быков― Точно! 1916 год.

Д. Филатов―

Февраль — достал «чернил» и выпил

за то, что рот страны открыт.

Язык на ветер, словно вымпел,

выбрасывал. Рыгал навзрыд…

Нет, ребята, не буду, не буду.

Д. Быков― Не помнишь? А ты можешь объяснить, что такое «чернила»?

Д. Филатов― Господь с тобой. Васильевич объяснит тебе. «Чернила» — это плодово-ягодное вино ценой от 97 копеек до примерно 1,27 рубля; непрозрачное на вид; в «огнетушителях», как правило — 0,7.

И. Кохановский― Типа «Солнцедара».

Д. Филатов― «Солнцедар» страшнее чернил был, упаси господь. Ну не смог, ну не смог.

Д. Быков― Нет, тут вопрос очень важный. «Вы всем нам помнитесь, — пишет Татьяна, — по кабаре Дидурова». Да, это действительно так. У Лёши Дидурова мы были.

Н. Быкова― Царствие ему небесное.

Д. Быков― Царствие небесное, да. Кстати, он и у тебя дома часто бывал. И все просят прочитать что-нибудь из Дидурова. Дидуров — если вы помните, это прославленный автор «Когда уйдём со школьного двора», которое он уже возненавидел тогда, автор песен к «Розыгрышу», автор песен к «Не бойся, я с тобой». Но он был ещё очень серьёзным взрослым поэтом. Пожалуй, да, я прочту из Дидурова то, что мне нравится особенно, потому что весь его цикл «Райские песни» я, конечно, знаю наизусть.

Топот, смрадное дыханье, трели мусоров,

По подъездам затиханье нецензурных слов,

Еле слышно речь Хрущёва — брезжит телесвет.

Мы содвинулись: ещё бы, нам пятнадцать лет!

Как я счастлив был в ту зиму, как я царовал!

Растянул тебе резину тёплых шаровар!

В этом городе отпетом, в каменной стране,

Кроме памяти об этом, все изменит мне…

Но пробью я с дикой силой лёд холодных лет,

Телом троечницы хилой мощно разогрет!

С той зимы не вмёрз во время и иду на спор:

Воздержанье очень вредно с самых ранних пор!

И пока ещё живу я и плачу за свет,

Всюду буду петь жену я из страны Джульетт —

Там трамваев громыханье, там в глуши дворов

Топот, смрадное дыханье, трели мусоров…

Ну здорово же, правда?

Д. Филатов― Спасибо тебе, Алексей Алексеевич! Огромнейшее спасибо!

Д. Быков― Да, Алексей Алексеевич был очень хорошим поэтом.

Вот ещё нам продолжают задавать глубоко личные и лиричные вопросы: «Я хочу быть с любимым человеком, а вынуждена встречать Новый год с семьёй. Что мне делать? Валерия». Ну что делать? Я не знаю, Валерия, что вам делать.

Д. Филатов― Бежать.

Д. Быков― Куда бежать? К любимому человеку? Прямо сейчас, когда уже выпито?

Н. Быкова― Я полагаю, что надо пригласить любимого человека в семью.

Д. Быков― Ну, это бриковский такой выход, знаешь. А он может не пойти, вот в чём проблема. А вообще я должен вам сказать, что Новый год — в этом смысле праздник для многих трагический, потому что встречать надо с семьёй, а хочется быть не с семьёй. Вот у Токаревой, кстати, которая нам сегодня звонила, есть прекрасный об этом рассказ, очень грустный. Она там поехала, побежала, а потом вернулась домой, успела (я имею в виду героиню).

Репринцева, ты что мне скажешь? Блин, ну ты так смотришь! Ну блин, Полька, сделай ты лицо попроще! Я не могу! Эта трагическая рыжесть… Скажи что-нибудь.

П. Репринцева― Я с семьёй уже отметила всё, что я могла, поэтому мне кажется, что это может распространяться вообще… Человек настолько избыточен, что он может распространяться — и в какую-нибудь другую страну можно съездить на два дня, потому что это тоже семья, там какой-нибудь тоже человек, который твоя семья. Твоя семья где-то там, и ты там тоже…