Читаем Один полностью

Ну, я же вам говорю: демократы как раз объединяются с легкостью. Это зло не может объединиться, ему мешает тщеславие. Я вполне верю в возможность такого объединения.

«Мне показалось что между «беллетристикой» и «литературной попсой» вы ставите знак равенства».

Нет, Игорь, это не так. Беллетр — это все-таки, знаете, хорошая литература, хорошие буквы, хорошее письмо. А попса — это, к сожалению, ремесленничество… или даже не ремесленничество, а посредственность. Я очень люблю Куприна. Куприн — беллетрист. Очень люблю Грина. Грин не возражал, когда его называли беллетристом. Умение писать увлекательно — это не попса. Наоборот, увлекательность, по-моему, совершенно неизбежное следствие настоящего ремесла.

«Расскажите про Лаэртского или Губермана».

Про Лаэртского трудно говорить, я недостаточно знаю его тексты, хотя люблю. Про Губермана сделаем со временем обязательно.

«Песни БГ меня зачаровывают, а песни Шевчука заставляют плакать. Что со мной не так? »

Все с вами так. Если вы способны плакать от поэзии (а Шевчук, безусловно, поэт настоящий), то и слава богу. Если вас зачаровывает БГ, то это еще лучше. У меня наоборот: меня совершенно зачаровывает энергия Шевчука, а плачу я, когда слушаю «Та, которую я люблю».

«Вопрос о современном графоманстве…»

Много вопросов.

«Я считаю себя графоманом», — пишет человек. Или: «Я пишу явно плохие стихи. Стоит ли мне продолжать? »

Конечно стоит. В любом случае, если вы не придаете этому какого-то гиперзначения, если вы не жертвуете жизнью ради этой профессии, то это в любом случае гармонизирует вашу жизнь и как-то увеличит количество гармонии в мире, так мне кажется.

«Напомните, как обстоят дела… про секретную платформу на пригородной железной дороге».

Да закончена эта книжка, но я совершенно не хочу ее пока печатать. Не надо собой перекармливать. В будущем году я ее издам. Это маленькая повесть. Ну, как маленькая? У меня совсем маленькие не получаются. Она примерно размером с «Эвакуатора». И это не секретная станция. Там проблема в том, что находится на этой станции. Но это в книге не сказано. Это только очень умные читатели уже поняли.

«Как бы рассказать про Дилана Томаса на лекции? »

Знаете, Дилана Томаса… Как вам сказать? Он гениальный был поэт, очень сильный прозаик. Вот «Портрет художника в щенячестве» — это, конечно, изумительная книга. Рассказы его вот эти, все эти мягкие краски английского рождества, эта яркость, это детство безумное… Но чтобы про Дилана Томаса рассказывать, надо перечитать в оригинале штук тридцать как минимум его лучших стихов. Если я найду время для подготовки этой лекции, я попробую. Дилана Томаса я очень люблю, ну, люблю и ужасаюсь.

«Приятно, что на «Эхе» собирается изысканная публика. Обычно собираются кучки павианов и макак».

А это очень просто достигается: вы просто говорите о том, что вам интересно, и не пытайтесь доминировать — и все у вас будет хорошо.

«Расскажите о воспитательном значении книги Соловейчика «Мокрые под дождем». Нужны ли такие книги? Возможны ли они в принципе? »

Мое отношение к коммунарской методике сильно менялось, и к Соловейчику тоже. Я Соловейчика знал, мы с ним много спорили. Я его любил очень. Сын его сейчас продолжает его дело. Хотя, конечно, все мы понимаем, что уровень Соловейчика недостижим. Долгое время я, кстати говоря, слушал его лекционный цикл «Учение с увлечением», и он на меня вполне себе бойко действовал. Я, кстати, с большим удовольствием вспоминаю песенку группы, которая там пела (насколько я помню, это был «Последний шанс», группа Евгения Харитонова): «Маленький кузнечик до полудня спал, а с полудня до вечера на скрипочке играл». Я это очень живо помню.

Я Соловейчика люблю — люблю как человека и педагога. Со многим в его методике я не согласен. Вот мне предстоит интервью с Крапивиным, я жду его просто с колоссальным нетерпением. Спасибо большое, Владислав Петрович, что вы согласились. Дай бог здоровья. Я думаю, что это будет интересный разговор.