Читаем Один полностью

Понимаете, я не любил Чивера, а все кругом говорили, что Чивер — гений номер один. Я прочел его дневники, и прочел их как раз… Я помню, я купил в Принстоне в магазине «Labyrinth» знаменитом и прочел как раз тогда, когда мне в Принстоне было одиноко, я только начал там работать. И вот эти записки вечного алкоголика печального, они на меня оказали какое-то совершенно целебное действие. Я с этой книгой не расставался. И вот как-то я с этой стороны Чивера полюбил. Потом постепенно рассказы купил я, полное собрание, а потом постепенно и романы. Хотя романы я до сих пор считаю самой странной и такой самой, что ли, неинтересной частью его наследия. Но вот его отчаяние стало мне внятно.

Наверное, в Беллоу тоже есть какой-то интеллектуальный блеск. Ну, это как с Фаулзом, про которого, кстати, очень многие просят рассказать. Пока я не прочел его двухтомные дневники, он мне казался холодным и каким-то очень абстрактным. Ну, мне всегда безумно нравился «Коллекционер», потому что вот уж подлинно такая совершенно неразрешимая вещь — вещь, в которой нет разрешения у конфликта. И Калибан, и Миранда, условно говоря, одинаково противные существа. Она — левачка-снобка. Он — садист-маньяк. Между ними не может быть ни любви, ни взаимопонимания, ничего не может быть. И вот Фаулз — такой поэт неразрешимых конфликтов. И в «Башне из черного дерева», и в самом слабом своем, по-моему, романе «Дэниел Мартин», и даже в «Волхве», которого я со временем полюбил… Хотя сначала меня очень отпугивала эта книга своим снобизмом, но это же был снобизм читательский, а не авторский, в конце концов я полюбил это все.

Тут дело в том, что вот заход с дневников, наверное, самый продуктивный. Ну, насколько я помню, от Беллоу не осталось дневников. Остались сборники эссеистики. Ну, может быть, и есть. Это я сейчас проверю. Проза его кажется мне все-таки слишком умозрительной. Надо перечитать.

«Мнение о фильме Анджея Вайды «Настасья»».

Столько снял Вайда, что я не все видел. Мой любимый фильм — «Пейзаж после битвы». «Настасью» просто не видал.

Вот это интересный вопрос: «Согласны ли вы, что моральность никак не связана с добром, это просто набор принципов, заповедей? Зануда всегда высокоморален, высокоморальным может быть самый отпетый эсэсовец, а тихий человек, за всю жизнь мухи не обидевший, аморален просто потому, что он приспособленец. Из этого вытекает критика вашего определения фашизма. Как ни ужасно, мораль у фашистов была. Они были очень идейными, а не оргиастичность, не телесный низ, не sinful pleasure. Как ни печально, Гитлер не говорил: «Я освобожу вас от химеры совести», — правильно, это говорил не Гитлер, это говорил Геббельс. — Я не оправдываю его злодейства, но нельзя принижать его идейность».

Видите ли, его идейность в том и заключалась, чтобы раскрепостить эго. Конечно, у него была идея, но идея Гитлера напрямую вытекала из идей Ницше (тут уж не будем Ницше реабилитировать) об освобождении человека от догм религии, от догм морали. Вы неоспоримо правы в том, что мораль — это свод правил, которая к нравственности имеет… или во всяком случае к религиозности, или к доброте, скажем иначе, имеет отношение весьма косвенное. Но говорить, что у Гитлера была мораль, нельзя, потому что Гитлер принципиально аморален. Он построил свое учение на размывании морали, на отказе от традиционной морали, на антихристианстве. «С нами Бог» — это лозунг глубоко антихристианский («Gott mit uns»).

И надо помнить о том, что именно пастор Шлаг неслучайно сделан у Семенова главным врагом эсэсовцев. Бо́льшая часть церкви, к чести ее, очень быстро разобралась и не смирилась, потому что фашизм, разумеется, подменяет Бога Дьяволом и молится Дьяволу. Это та мефистофельская парадигма, которую так точно прочувствовал Гете, и еще точнее, рискну сказать, Томас Манн, потому что все-таки ключевое произведение о природе фашизма — это «Доктор Фаустус». И ключевой диалог — это диалог Леверкюна с Мефистофелем. Он восходит, конечно, в огромной степени к диалогу Ивана Федоровича с чертом, к «Братьям Карамазовым», но он, рискну сказать, для XX века, пожалуй, поглубже, потому что именно вседозволенность как идея, именно выход за пределы морали является там основной творческого вдохновения. Это своего рода сифилис воли. Неслучайно Леверкюн сделан сифилитиком.