Читаем Один полностью

Игорь, она самым прямым образом сочетается, потому что выход из заморозка, как правило, осуществляется через внешнюю войну. Оттепель наступает постфактум. Война служит средством легитимации режима. Как я пытаюсь показать в романе «Июнь», война не разрешает ни одной проблемы, война загоняет проблемы вглубь. И на эффекте от войны режим может еще какое-то время существовать, но потом оттепель становится исторически совершенно неизбежной. Войну всегда ищут как способ легитимизировать собственное насилие, собственный строй, сплотится вокруг начальства и так далее. А потом неизбежно наступает оттепель. Это, пожалуйста, вам 1855 год — Крымская война. Это вам, пожалуйста, 45-й год — Победа, которая продлила власть Сталина, а потом все равно все закончилось оттепелью. И так далее.

Вот теперь вопрос: возможен ли выход из такого режима без внешней войны? Все, что происходит в России и вокруг нее сейчас, указывает, к сожалению, на подготовку к большой войне. И я сильно сомневаюсь, что режим сможет отказаться, сможет не воспользоваться этой ситуацией. Кстати говоря, как Ким Чен Ын укрепляет свою власть, мы сейчас видим очень наглядно. В мире, в котором такое количество точек бифуркации, такое количество напряжений, такое количество возможных взрывов, срывов, тектонических смещений, трудно представить, чтобы российская власть не воспользовалась этим шансом. Я очень надеюсь, что обойдется. Но, в принципе, предчувствие войны разлито в воздухе. И ту гигантскую агрессию, которую мы наблюдаем сейчас, надо куда-то девать.

Понимаете, сталинский режим… Вот многие говорят, что Сталин панически боялся войны. Субъективно, лично он, может, и боялся. Но главная драма истории в том, что история действует людьми, а не наоборот. Сталин пытался зайти на большую войну несколько раз, она была ему режиму жизненно необходима. Как правильно совершенно писал Евгений Марголит когда-то в замечательной статье о Гайдаре: «Невроз тридцатых годов нуждался в разрядке. Другой разрядки, кроме войны, не было». И вот похожее, самое точное описание этого невроза дано, кстати, в «Судьбе барабанщика». И там тоже, как вы помните, враг, шпион приходит извне, с запада. Ну, помните, там пограничник или этот следователь показал рукой туда, где садилось солнце.

Следовательно, попытки зайти на большую войну предпринимаются в Халхин-Голе, в Испании, в Финляндии, в Польше. Все это пытки развязать войну, в результате которой режим смог бы опять все списать. Война ничто не списывает, война все откладывает. Но отложенная пружина, оттянутая пружина бьет больнее. Поэтому тот же Марголит совершенно правильно говорит о том, что оттепель была запоздалой наградой победителям. Они-то рассчитывали, Пастернак рассчитывал на то, что оттепель настанет сразу после войны. Не вышло. Она была очень кратковременной. Уже в 46-м постановление о «Звезде» и «Ленинграде» всем все объяснило. Другое дело, что, скорее всего, это постановление было ответом на Фултон. Но безусловно и то, что оттепель тогда не состоялась, она была отложена.

То, что режим в финале заморозка почти обречен на внешнюю войну — таков, по-моему, объективный закон истории. В какой степени это сбудется сейчас? Ну, я говорил о том, что в нечетные века, может быть, все происходит тише. Но война сегодня носится в воздухе, ею веет — и отсюда вся эта дикая, непостижимая, агрессивная риторика, которая доводит до такой пены у рта в студии российских программ.

«Летов говорил: «Я считаю, что все мы, кто сочиняет, не являемся на деле авторами, а мы проводники. Платить за это приходится жестоко и сильно, в результате чего, когда ты хватаешься за это дело, сквозь тебя проходит поток. Я не автор, я проводник». И Василий Павлович Аксенов в одном интервью просил не называть себя писателем, но сочинителем. Если абстрагироваться от природы вмешательства, чувствуете ли вы себя автором или проводником?»

Оливер, мысль о том, что мы все осуществляем какой-то чужой проект, что мы как бы расчищаем чужие буквы, что-то уже выбитое на камне,— это мысль очень частая. Когда-то Анатолий Найман, ученик Ахматовой, в ее присутствии развивал эту теорию, что… Он говорил: «Все стихи, даже такие прекрасные, как ваши, Анна Андреевна, где-то уже когда-то существовали, и мы только их восстанавливаем». И Ахматова сказала: «Он дело говорит».