Читаем Один полностью

Ну и, в общем, в девяностые годы еще работали многие великие американцы. И роман 94-го года Джозефа Хеллера «Closing Time», который у нас перевел Ильин как «Лавочка закрывается», а я перевел бы как «Настающее время» (не «настоящее», а «настающее»), «Схлопывающееся время» — второй роман о Йоссариане, о старом Йоссариане. Мне кажется, эта книга такая очень точная, потому что старость Хеллера в известном смысле совпала со старостью американского мифа. И эта книга такая о выдыхании, о выдыхающейся стране. Потом у нее открылось второе дыхание, может быть, но Америка, какой мы ее знали в девяностые, она была все-таки страной кризиса и упадка, невзирая на кажущийся после рейганомики экономический подъем. Это было преддверие очень глубокого кризиса, который уже при Клинтоне был совершенно очевиден. И поэтому «Closing Time» Хеллера — это, мне кажется, пророческий роман и очень крупный. А «Гламорама» — это, скорее, совсем другая история.

Да, Лунгин и Нусинов. Спасибо, Юра. Видите, что-то я помню.

«По поводу «Допроса» с Калягиным. Мне видится, дело все-таки,— пишет Оливер Кромвель, привет,—дело не в возможностях регионального производства, но в действительной потребности в этой ленте к тому времени. Между «Допросом» и крупными делами на стыках тектонических плит последних генсеков прошло несколько лет. Но вот недавно на пластинке «Кругозора» за март 88-го года легендарный Калиниченко рассказывает о подробностях реальных дел — и оторопь берет от цинизма, масштабов, зрелости этого «спрута». И многое понятно в природе нынешних бед. Видимо, идеологи шли на упреждение, чем воспользовались авторы «Допроса»».

Ну, вы правильно совершенно пишете, Оливер, что и «Змеелов» карелинский был об этом — роман Лазаря Карелина, впоследствии экранизированный. Я хорошо помню, как за его публикацией, по-моему, тоже в журнале «Москва» очень охотились. Да, действительно это было время такое прогнившее, время чрезвычайно коррупционное, и система, конечно, нуждалась в осознании. Но проблема в том, что система не готова была так глубоко отрефлексировать проблему. В «Допросе», пожалуй, есть на это намек. Есть на это, как ни странно, намек в романе Липатова «И это в себе о нем» (ну и, соответственно, в его экранизации). Речь шла… Ну и «Лев на лужайке», незаконченный роман Липатова, опубликованный посмертно.

Конечно, речь шла о том, что в отсутствие стимула работа вырождается и творческий процесс вырождается, и вообще людям как бы некуда жить. Это ощущение прогнившего строя было очень сильно. Но сильно было и другое. Сильно было ощущение, что как только в этой затхлой атмосфере повеет ветер свободы и можно будет о чем-то говорить, можно будет ситуацию спасти. Оказалось, что она неспасаема. Ну, то есть она была, возможно, спасаема, но очень быстро система была побеждена — и, как ни странно, вирусом национализма, потому что именно вирус национализма первым набрасывается на ослабленный организм.

Вот я очень боюсь того, что когда нам придется в новой России заново отстраивать честное государство, заново бороться с коррупцией, заново созидать институты, нас опять могут от этого дела отвлечь дискуссией по национальному вопросу, потому что это набрасывается на ослабленный организм всегда. Совершенно очевидно, что коррупция цветет там, где люди не чувствуют страну своей. А не чувствуют они ее своей там, где нет у них свобод и политических прав. Но как только появляются свободы и политические права, их пытаются использовать для того, чтобы построить нацистское государство. Это такой вирус, который давно стал проклятием России. И если в этот раз она этого избежит благополучно и победит левая космополитическая идея, может быть, все получится.

«Что за бездны обнаружил Норштейн в образе Башмачкина?»

Понимаете, я видел, как и вы все, из картины 15–20 минут. Мы будем ждать, конечно. Я абсолютно уверен, что он поставит рано или поздно «Шинель». Я вообще считаю Норштейна гением. Я во многом с ним не согласен, но это не важно. Важно, что он «один из людей, чье присутствие на свете показывает нам иные возможности», как пишет его друг и соавтор Петрушевская.