Читаем Очкарик полностью

— Что тут творится, люди? — Он дернул за рукав крупного крестьянина с разбитым лицом, который производил впечатление главного. Ему показалось, что они уже где-то встречались раньше. Когда мужик подал голос, Крайнов вспомнил старосту деревни Залусское. Василь вышвырнул его из деревни за распространение коммунистических листовок, сказав, что он и его люди в политику не лезут. Они хотят дожить до старости, поднять детей, а не, прежде чем усы осыплются, стать мертвыми героями.

— Франковского разыскивают, товарищ Крайнов. — Василь сразу узнал секретаря. — Вроде как, кто-то из этой деревни донес, что Бурый планирует нападение на Хайнувку. И якобы здесь живет бывший член компартии Западной Беларуси.

— Кто-то из этой деревни? — Александр сглотнул, осмотрелся. — И что, нашли?

Залусский отрицательно покачал головой.

— Люди говорят, что это вранье. Никто тут политикой не занимается. А эти упираются, что здесь действует комитет белорусской партии. Кто-то доносит. Может, вы знаете, кто шестерка? Бурый хочет, чтобы люди выдали этих конспираторов. Иначе всю деревню накажет. Помогите, товарищ. Вы многое можете.

— Не говорите, что видели меня, — прошипел Крайнов и попятился назад, бросив на прощанье: — Я сообщу в соответствующие органы.

Он старался идти спокойно, проходя мимо крестьян. Но, миновав последнюю повозку, бросил сверток с брюками под забор и побежал со всех ног.

— Эй, человек! Ты потерял что-то, — крикнул ему один из мужиков. Он поднял тряпичную сумку. Листовки рассыпались. Несколько штук понес ветер, что сразу же заметил один из солдат и направился в сторону обнаружившего находку.

Александр не слушал. Даже не оглянулся. Он схватил велосипед и крутил педали, чтобы как можно быстрей оказаться подальше от Заней.

Часом позже, уже добравшись до железной дороги, вдалеке на небе он увидел оранжевое зарево. Деревня горела. Что ж, все ясно.

Александр отвернулся от окна, уселся поудобнее и принялся читать свежий партийный бюллетень. Однако мысли его были заняты совсем другим: мысленно Крайнов составлял рапорт, тем же вечером телеграфированный начальником станции в комендатуру службы безопасности Хайнувки. Ответный приказ пришел незамедлительно. Молчать. Власти обо всем проинформированы. Ситуация под контролем. Крайнов наконец вздохнул с облегчением.

— Мне сегодня крупно повезло, — сказал он жене, вернувшись домой. В избе было тепло, в печи горел огонь. — Ох, голодный я как волк.

Вскоре перед ним появилась тарелка грибного супа. Типичный для этих мест кисловатый вкус ему придавали несколько капель яблочного уксуса, который жена делала сама. Такой суп варят только в этом районе Польши.

— Как дела у Марека? — спросила жена. — Дети здоровы?

— Да, да, — кивнул он и шумно хлебнул. — Все по-старому.

* * *

Огонь пожирал соломенную крышу хаты Залусских. Ветер мгновенно распространял пламя на остальные постройки. Не прошло и трех часов, как самая богатая деревня в округе запылала словно факел. Небо, до самого леса, освещало оранжевое зарево. Зарницы этого года войдут в историю Польши навсегда и останутся для здешних жителей чудовищным воспоминанием.

Перед калитками всех православных домов стояли солдаты с винтовками. Им было приказано стрелять в выбегающих из домов погорельцев. Все люди Бурого получили по упаковке спичек. Реактивными патронами и огнеметами поджигали поочередно каждый дом. Огонь пожирал только дома белорусов. Бурый распорядился поляков оставить в живых. Ветер усиливался, поэтому поджигать не стали и соседствующие с католиками дворы. Поляки должны были выжить, а белорусы остаться в этой земле навсегда.

Катажина велела Ольге и Дуне влезть под кровать. Сама же обернулась самой толстой периной и смотрела, как пылают ставни. Она не решилась лезть под кровать, так как не была уверена, что сможет потом из-под нее выбраться. Живот был уже слишком большой. Пол-лица у нее было обожжено, но она не чувствовала боли. Только страх.

В помещении стояла адская жара. Дым наполнял его до самой крыши. Когда перестало хватать воздуха, она прошла в кладовку и выбила табуреткой окно под потолком. Встав на маслобойку, вынула осколки стекла из рамы. Потом выволокла полуживых сестру и дочь из-под кровати и сказала им прыгать.

Ольга первой бросилась спасаться. Однако после нескольких безуспешных попыток протиснуть в маленькое окошко широкие бедра ей пришлось влезть назад. Худая, как жердь, она все-таки была сформировавшейся женщиной.

— Я не хочу так умирать, — заскулила она.

— Молись, — крикнула Катажина. — Громко!

— Это ничего не даст! — сдалась сестра. Она опустилась на пол и начала выть словно зверь. — Они убьют нас!

— Бог спасет, если веришь. Отче наш… Верую… Иже херувимы…

— Не верю, — простонала Ольга и впала в ступор.

У Катажины не было сил уговаривать сестру. Она подсадила дочку. Дуня без труда проскочила через небольшое отверстие. Сев на раме, она вопросительно смотрела на мать. Не плакала.

— Прыгай! — приказала Катажина, и тут же добавила уже спокойней: — Это только кажется, что высоко.