– Я не напуган, – вдруг сказал Мурашов немного сердито, глядя в упор на Белоцветова. – Просто хотел минимизировать шансы на собственную смерть. Contra vim mortis non est medicamen in hortis.[56] Да, это испарина! – повысил он голос, обращаясь почему-то к Мадону. – Здесь вообще жарковато, не находите? Я не звездоход и не научен регулировать персональный теплообмен. – Он перевел взгляд на мастера. – И никакой в том нет ошибки! Знали бы вы, какие у Корпуса Астронавтов были мне альтернативы, обеими бы руками крестились… Человеку вообще свойственно нервничать в необычных для него обстоятельствах! – сообщил он Феликсу Грину. – Что никак не означает, будто кто-то намеревается кому-то доставить слишком много хлопот. Спасибо, Ян, но это не смешно, – кинул он через плечо невозмутимому Брандту. – А вы, Консул, вы… впрочем, вы всегда читали нелюдей лучше, чем людей. Хотя на сей раз вы почти угадали.

С этими словами Мурашов внезапно сбросил с лица тревожную маску, сделался совершенно спокоен и с иронической ухмылкой позволил креслу заключить себя в объятия. Инженеры переглянулись с одинаковым выражением «Что это было?» на лицах, Феликс Грин едва заметно пожал плечами, а Брандт, отворотясь в сторону, небрежно выдул особенно внушительный розовый пузырь.

– Вот и прекрасно, – сказал Татор. – Если кто-то еще желает исполнить какие-то ритуалы, ну, там, помолиться, постучать по твердой поверхности, почесать левой пяткой за правым ухом, то пускай делает это прямо сейчас. Нет? Давайте приступим. Надеюсь, будет интересно и познавательно. Вперед.

<p>4</p>

Гравитационный прибой холодно и упрямо раз за разом отбивал «Тавискарон» от границ шарового скопления. Корабль, а именно – десантно-исследовательский транспорт класса «ламантин-тахион», немалых размеров даже по галактическим меркам конструкцию, швыряло по невидимым в оптическом диапазоне волнам, словно жалкую щепку. Несколько раз Кратов ощущал себя перевернутым вверх тормашками и неосознанно начинал прикидывать траекторию своего полета на случай, если страховочные лапы не удержат его в кресле. Какие-то внутренние жидкости в неожиданно солидных объемах то приливали к голове так, что глаза набухали и рвались из орбит, то откатывали куда-то в предполагаемую область местонахождения кишечника и чуть ли не в пятки. Иногда все тело наливалось не свинцом, в соответствии с старинной затасканной метафорой, а скорее ртутью, ледяной, текучей и наверняка ядовитой, а спустя самое короткое время место ртути заполняли какие-то летучие субстанции, возможно, инертные газы, и они тоже пытались всевозможно проявить свои неприятные свойства, распереть изнутри вплоть до взрыва, вытеснить из головы остатки мыслей, превратить взрослого и самолюбивого мужика сорока трех лет в идиотский надувной шарик с суицидальными наклонностями. «Плюс восемнадцать мегаметров», – доносился до него, не оставляя отпечатков в сознании, чей-то голос, негромкий и неуместно спокойный посреди этого ада. Хотя ад творился по большей части внутри него самого, а снаружи все выглядело вполне пристойно и обыденно. Никаких огненных вспышек, клубов дыма, надсадного рева сорвавшихся в форсаж двигательных установок и скрежета лопающихся переборок. Если отвлечься от муторной смены внутренних наполнителей той куклы, каковой не без оснований с самого начала операции ощущал себя Кратов, и вернуть органам восприятия вменяемость, если забыть о враждебном гравитационном прибое снаружи, то обнаруживалась дивная картинка людей за работой. Системы корабля гудели чуть сильнее обычного. Свет мигал несколько чаще, чем всегда… хотя в штатном режиме он вообще никогда не мигал.

В перерывах между бросками Кратов успевал кое-как разглядеть изображение на экранах. Ничего способного порадовать пытливый взор стороннего наблюдателя там не присутствовало. То внимание, с каким вглядывались в экраны сами навигаторы, казалось удивительным и даже неестественным. Колонки бегущих цифр. Энергично вращающиеся объемные диаграммы. Всплески многомерных волновых графиков… Когда-то он не был сторонним наблюдателем. Когда-то он был драйвером, звездоходом, и вся эта непонятная тарабарщина на экранах была для него открытой книгой, понятной и увлекательной. Когда-то… целую вечность тому назад.