Читаем Обсидиановая бабочка полностью

Он посмотрел на меня так, будто взгляд его светлых глаз проникал под череп.

- А вы бы не боялись?

Я осторожно тронула его за руку.

- Доверьтесь своему инстинкту, доктор. Если вы чуете, что дело плохо, отошлите ее.

Он отодвинулся от моего прикосновения, улыбнулся, бросил бумажное полотенце в мусорный бак.

- Это было бы с моей стороны чертовски суеверно.

- У вас есть чувство, предостерегающее, что не надо впутывать вашу жену. Доверьтесь своему чутью. Не старайтесь быть разумным. Если вы любите свою жену, то прислушайтесь к сердцу, а не голове.

Он дважды кивнул, потом сказал:

- Я подумаю о том, что вы сказали. А сейчас мне действительно пора.

Я протянула руку, он ее принял.

- Спасибо вам за потраченное время, доктор.

- Был рад служить, миз Блейк. - Он повернулся к Эдуарду и кивнул: - Всего хорошего, мистер Форрестер.

Эдуард кивнул в ответ, и мы остались в тишине комнаты отдыха.

- Прислушайтесь к сердцу, а не голове. Чертовски романтический совет, когда он исходит от тебя.

- Оставь, - сказала я, берясь за ручку двери.

- А как бы выглядела твоя личная жизнь, если бы ты последовала собственному совету?

Я открыла дверь и вышла в прохладный белый коридор, не ответив.

Предложение Маркса сопроводить меня к месту преступления, кажется, испарилось при его вспышке. Меня повез Эдуард. Мы ехали почти в полном молчании. Эдуард никогда не обременял себя светской беседой, а у меня на это просто не было сил. Если бы я придумала что-то полезное, я бы это сказала. А пока молчание меня устраивало. Эдуард предложил, чтобы мы поехали на последнее место преступления, а потом мы встретим двух остальных его помощников в Санта-Фе. Он мне ничего о них не сказал, а я не стала настаивать. Губа у него продолжала пухнуть, потому что он был слишком мачо, чтобы приложить к ней лед. Я так поняла, что, кроме этой распухшей губы, Эдуард по отношению ко мне никакой больше слабины сегодня не проявит. Я его попросила всеми доступными мне средствами, кроме применения оружия, чтобы он прекратил это дурацкое состязание, и ничего уже не могло это изменить, и я меньше всего.

Кроме того, у меня все еще колоколом гудела в голове тишина, будто все отзывалось эхом и ничего не было по-настоящему надежно. Это было потрясение. Выжившие, если можно их так назвать, потрясли меня до корней волос. Я видала ужасы, но таких - никогда. И мне надо выйти из этого состояния до первой перестрелки, но, честно говоря, если бы кто-то прямо сейчас попытался в меня стрелять, я бы заколебалась. Ничто не казалось важным и даже реальным.

- Я знаю, почему ты этого боишься, - сказала я.

Он зыркнул на меня поверх черных очков и снова переключился на дорогу, будто не слышал. Любой другой попросил бы меня объяснить или хотя бы подал реплику. Эдуард просто вел машину.

- Ты не боишься ничего, что просто сулит смерть. Ты давно решил, что не доживешь до зрелой старости.

- Мы, - поправил он меня. - Мы давно решили, что не доживем до зрелой старости.

Я открыла рот, чтобы возразить, и остановилась. Подумала пару секунд. Мне двадцать шесть лет, и если следующие четыре года будут похожи на предыдущие, тридцати мне не видать. Никогда я это так длинно не формулировала, но старость не очень-то сильно меня тревожила. Я, честно говоря, не рассчитывала до нее добраться. Мой образ жизни был чем-то вроде пассивного самоубийства. Мне это не совсем нравилось, и хотелось возмутиться и возразить, но я не могла. Хотела, но не могла. В груди стеснилось, когда я поняла, что рассчитываю умереть насильственной смертью. Не хочу этого, но ожидаю. Голос мой звучал неуверенно, но я произнесла вслух:

- Хорошо, мы признаем, что мы не доживем до зрелой старости. Ты доволен?

Он чуть кивнул.

- Ты боишься, что будешь жить, как эти бедняги в больнице? Такого конца ты боишься?

- А ты?

Он спросил это еле слышно, но все-таки можно было расслышать за шелестом шин и мурлыканьем дорогого мотора.

- Я пытаюсь об этом не думать.

- И неужели получается об этом не думать? - спросил он.

- Если начинаешь думать и беспокоиться о бедах, это замедляет реакцию, заставляет бояться. Никто из нас не может позволить себе такого.

- Два года назад это я бы толкал тебе ободряющую речь, - сказал он, и что-то было в его голосе - не злость, но нечто похожее.

- Ты был хорошим учителем.

Его руки стиснули руль.

- Я тебя не всему научил, что знаю, Анита. Ты еще не такой монстр, как я.

Я смотрела на него в профиль, пытаясь прочесть что-нибудь на непроницаемом лице. Ощущалось напряжение челюсти, какая-то ниточка злости ускользала вниз по шее, за воротник, к плечам.

- Ты меня пытаешься убедить или себя... Тед?

Имя я произнесла чуть насмешливо. Обычно я не играю с Эдуардом, чтобы его поддразнить, но сегодня он был не в своей тарелке, а я нет. И каким-то краешком души я этому чертовски радовалась.

Он ударил по тормозам и остановился юзом у обочины. Браунинг в моей руке смотрел ему в висок, настолько близко, что нажми я курок - его мозги окрасили бы все окна.

У него в руке был пистолет. Не знаю, откуда он успел его вытащить, но пистолет не был на меня направлен.

- Остынь, Эдуард.