Читаем Обрученные грозой полностью

Докки изучила карты и пришла к выводу, что безопаснее всего им будет жить в Швеции или в Англии, хотя заранее было невозможно предугадать, в какое время и в какой из этих стран может разразиться война. Было решено не брать с собой слуг, которые впоследствии могли сболтнуть о происхождении младенца, ехать вдвоем, и Докки предстояло выхлопотать заграничные паспорта для себя и Афанасьича, а также зарезервировать места на корабле, отправляющемся в то место, куда они в итоге решат поехать. Пока же Докки продолжала вести светский образ жизни, чтобы избежать толков, которые могли появиться в обществе из-за ее затворничества. Она посетила пару вечеров и выбралась на обещанную прогулку с бароном Швайгеном.

— Жду не дождусь, когда вновь окажусь в своем полку, — сообщил полковник, прохаживаясь с ней по дорожкам Летнего сада. — Идут бои под Смоленском, Бонапарте стягивает туда свои армии, и, возможно, не сегодня завтра там состоится генеральное сражение, которое я теперь пропущу из-за болезни.

Докки не понимала, почему он так рвется на войну, но благоразумно промолчала, заметив только, что, поскольку французы зашли так далеко, возможностей повоевать у барона будет предостаточно.

— Только это и радует, — ответил он. — Кстати, вы не слышали новость? Наш Че-Пе награжден Георгием второй степени и переведен в чин генерала от кавалерии.

Она невольно вздрогнула, услышав прозвище Палевского.

— Нет, не слышала, — сказала она.

— За то, что, «презрев очевидную опасность и явив доблестный пример неустрашимости, присутствия духа и самоотвержения, совершил отличный воинский подвиг, венчанный полным успехом и доставивший явную пользу», — процитировал Швайген сопроводительное письмо ордена. — Полного успеха, конечно, нельзя добиться, сражаясь в арьергарде, но явная польза общему делу принесена немалая. У Палевского уже есть Георгии третьей и четвертой степеней, теперь он получил вторую, а там, глядишь, и до первой недалеко, — с восхищением и некоторой долей зависти в голосе добавил он.

Докки переполнилась гордостью за Палевского, будто сама имела какое-то отношение к его награде.

— С ним хорошо воевать, — рассказывал тем временем барон. — Он не отдает бестолковых распоряжений, не бросает солдат на произвол судьбы, всегда окажет поддержку, да и офицеры при нем не бывают обделены наградами. Если бы я сейчас сражался, тоже, возможно, получил бы какой орден, — сказал он. Потом внимательно посмотрел на Докки.

— Признаться, в Вильне я ревновал вас к нему, — сказал он.

Докки смутилась.

— Вот уж напрасно, — пробормотала она, не зная, как еще может ответить на подобное заявление.

— Я понял, что мне не следовало этого делать, когда увидел, как равнодушно вы отнеслись друг к другу тогда на дороге, после сражения, — сказал Швайген.

Докки только вздохнула. После прибытия в свой полк барон рано или поздно узнает, что она провела после этого с Палевским целый день. «И ночь тоже», — подумала она, вновь холодея при мысли, что кто-то из офицеров мог заметить их на балконе, или как на рассвете их генерал выходил из ее комнаты, или… если Палевский похвастался одержанной победой над баронессой перед своими товарищами.

«Нет, я не имею права так думать о нем», — тут же решила Докки, хотя не раз слышала в том, что мужчины любят рассказывать друг другу о своих успехах в любовных делах, а некоторые даже заключают между собой пари на женщин, которых собираются обольстить… или обольстили. Она передернула плечами, отгоняя неприятные мысли, и услышала, как Швайген сказал:

— Я надеялся… все это время надеялся, что вы переменили свое отношение ко мне и… возможно, почувствовали нечто большее, чем дружеское отношение.

— Боюсь, — Докки запнулась на мгновение, но тут же твердо ответила: — Боюсь, я не могу оправдать ваших надежд, барон.

— Значит, мне опять не повезло, — невесело кивнул он. — Хотя мне всегда казалось, что нам легко и приятно друг с другом общаться.

— Очень приятно, — подтвердила она. — И я отношусь к вам с большим уважением и теплотой, но этого недостаточно для…

Не зная, что, собственно, он ей предлагал — связь или замужество, Докки решила не уточнять, для чего недостаточно уважения и теплоты.

«Хотя, возможно, если его намерения благородны, я делаю ужасную глупость, что отвергаю его. Он был бы неплохим мужем, а со временем я могла бы привязаться к нему…»

Она покосилась на Швайгена, вдруг замечая, что его плечи не так широки, как плечи Палевского, грудь — не так крепка… Она заставила себя отвести глаза, ужаснувшись мысли, что теперь будет сравнивать всех с Палевским, и сравнение всегда будет не в пользу других. Особенно после того, как она узнала, сколько наслаждения может дать мужчина женщине, невозможно представить на его месте кого-то другого, а себя — в объятиях не Палевского.