Читаем Обрученные грозой полностью

«Значит, правы были те, кто утверждал, что мужчины тоже могут быть бесплодными, — подумала она, припомнив разговор между дамами на эту тему. — От Айслихта я не забеременела и за четыре месяца, а после одной ночи с Палевским… Или это потому, что я ненавидела мужа, а когда оказалась вместе с любимым человеком, то сразу понесла?»

Она невольно помотала головой, вспомнив, как Палевский был осторожен в мгновения своей страсти и делал так, чтобы предохранить ее от последствий их встречи. Только однажды он не позаботился о ней — в тот злополучный первый раз, когда все случилось так неожиданно, быстро и неудачно. Неужели именно тогда, когда у них ничего не получилось, она и попалась? Докки мысленно застонала, едва представив, в каком оказалась положении.

— И что теперь делать? — испуганно прошептала она, умоляющими глазами глядя на Афанасьича. Она слышала, что женщины могут каким-то образом освободиться от нежелательной беременности. Но одна мысль, что она убьет своего ребенка — ребенка Палевского, привела ее в ужас.

«Нет, я не смогу на это решиться! — мысленно воскликнула она. — Не смогу и не хочу! Никогда!»

Но как ей рожать, если она не замужем? И нет никакой надежды, что Палевский, даже если узнает о ее беременности, женится на ней. Он сделал все возможное, чтобы она не оказалась в такой ситуации, значит, он не хотел внебрачного ребенка от своей мимолетной связи.

— Как что? — удивился Афанасьич. — Рожать.

Докки в отчаянии закрыла глаза. В обществе встречались незаконные дети, появившиеся на свет от любовной связи мужчин с женщинами низших слоев. Таких детей их отцы или усыновляли, или брали на воспитание, затем помогая им устроиться в жизни. Для женщин все было куда как сложнее — им приходилось выдавать плод незаконной связи за ребенка собственного мужа, и Докки не раз слышала сплетни по поводу предполагаемого отцовства того или иного младенца, появившегося у некоторых светских дам. Но у нее не было мужа, имя которого она могла бы дать своему ребенку.

— Родим ребеночка, — тем временем говорил Афанасьич. — Мальчика там, аль девочку, маленькую такую. Вот счастье у нас будет…

— Но как… что я скажу? Ребенок же будет незаконным, — упавшим голосом сказала Докки.

— Как это незаконным? — он нахмурился. — Напишите орлу своему: мол, так и так. Должен жениться, а как иначе? Не со служанкой какой баловался — с барыней. Теперь только под венец одна ему дорога.

Она судорожно сглотнула, не зная, как объяснить Афанасьичу, что Палевский не намеревался на ней жениться, да и сама она никогда не сможет потребовать от него подобной жертвы, идущей вразрез с его планами и желаниями.

— Видел, видел я, к чему все идет, — продолжал Афанасьич. — Думал, сговорились вы. Я же вас знаю: ежели вы решились его до себя пустить, то серьезные чувства к нему питаете. А он, что же, просто погулять? Потому и не пишет?

Докки покачала головой.

— Не пишет, — сказала она.

— Ну и не надо нам его! — рассердился Афанасьич. — Без него обойдемся! Слава богу, средства есть, ни на кого рассчитывать не нужно. Как выяснится, что с войной и где французы, поедем в Ненастное, на природу. А как приметы появятся, за границу подадимся, чтоб соседям повод судачить не давать. Какую страну спокойную выберем — вон ваши путешественники сказывают, сколько мест хороших есть. Там и схоронимся, пока не родите да не оправитесь. А потом скажем — воспитанника нашли али родственника какого дальнего покойного мужа встретили и дитя у него взяли.

Докки немного приободрилась.

— Думаешь, получится?

— А как же! Получится непременно, — твердо сказал Афанасьич.

Она не могла написать Палевскому. Ей очень хотелось это сделать: рассказать, как она тоскует по нему, как беспокоится, как любит его. И сообщить о ребенке — его ребенке, которого носила в себе. Но это было невозможно, хотя порой она и пыталась представить, ответит он ей или нет, и как может воспринять неожиданную новость: обрадуется или, напротив, разозлится. Она боялась разочароваться в нем, если он поведет себя не как порядочный человек. Хотя куда невыносимее было думать о том, что он может взять на себя обязательства или даже жениться на ней, не испытывая к ней тех чувств, о которых она мечтала.

Ей не хотелось уезжать из России на чужбину, но она понимала, что для нее это наилучший способ скрыть свое положение и оградить будущего ребенка от сплетен, а себя — от осуждения. С Афанасьичем они решили, что нет смысла ехать в Ненастное, а нужно готовиться к отъезду за границу. Уезжать следовало в сентябре до начала непогоды и штормов на море, которым только и можно было выбраться сейчас из Петербурга в Европу.